Bloodflowers

Тьма. Беспросветная тьма. Всё вокруг — во мраке, будто разом, одномоментно и основательно, отключили свет. Нет, не дома — в моей сраной башке. Всяко лучше, чем у меня в комнате. Так тихо и умиротворённо — неужели я умерла? Как себя ощущаю?.. Мне не страшно и не хорошо, сейчас — просто ни о чём не думаю. Это ведь так прекрасно: хоть раз за свою жизнь ни о чём не думать. Кем ты являешься по праву рождения, как обязана жить — это и есть пресловутая свобода? Тогда в чём проблема? В чём проблема пробыть в этой тьме до самой смерти? Хватит ли мне смелости в ней пробыть? Готова ли я свести счёты с жизнью? Рукам и ногам неудобно: обездвижены за запястья и лодыжки, пошевелить ими не могу. Я связана и пленена? Кем? И для чего? Повязку с моих глаз снимают — по ним ударяет ослепительный белый свет. Белый свет всего вокруг — я даже не уверена, чтобы этой белизне были границы. — Что ты здесь забыла? — в ровном, бесцветном тоне спрашивает меня знакомый мужской голос. Знакомый плащ, знакомое бледное лицо — моя приятная, мрачная фантазия. — Мне кажется, это я должна спрашивать, — с едва слышным хмыком замечаю, дёргая привязанными к стулу конечностями. — Что я здесь забыла? Не иметь представления, как сюда попала — один из основных признаков сна. Но для обычного сна всё слишком ощущаемо: белые стебли под ногами, стул под бёдрами, мёртвый запах Блэйда... — Твой плен не в моей ответственности, — сложив руки, безучастно пожимает плечами. — Ты сама себя связала. — Но почему здесь? — задаюсь вопросом, желая знать ответ. Хоть и возможно... сама его знаю. — В этом есть какой-то скрытый смысл? Бескрайнее поле из цветов, лишённых соответствующей палитры, расцветают ярко-красным, стоит мне почувствовать «иглы», что впиваются в душу: воспоминания о моей жизни до этого... падения? Вознесения? — Тебе виднее: мы в твоей голове. Или, хочешь сказать, я ей управляю? — Ох-х, Блэйди, ты бы знал как... — Полагаю, что такой ты видишь себя внутри. С душой, «кровоточащей» по разным участкам. Взывающей к освобождению. Сомневаюсь, что здесь применимо понятие освобождения — по праву некой «избранной». Нет у меня никаких «привилегий» — и я никогда их не получу. — Мне не нужно блядское «освобождение», — желчно проговариваю себе под ноги, — да и тебе не под силу дать его мне. Но вот «кратковременный побег»... Что вкладываю в эту фразу? Ничего такого — всего-навсего физическую и эмоциональную близость. Встретить такого же мужчину в реальной жизни? Не в моём городе, не с моей решимостью знакомиться с людьми. — В том-то и дело, что он «кратковременный», — пытается меня образумить, будто хочет примерить на себя крылья ангела. — Неужели я твоя последняя надежда? Нету никого, кому бы ты могла довериться? — А от кого, думаешь, эти «кровоцветы»? — обвожу глазами уже не такую белоснежную поляну: многие розы успели обратиться в ликорисы. — От тех, кому рискнула довериться. Блэйд осматривает её следом за мной. Возвращается взглядом ко мне и, тяжело вздохнув, старается «предупредить»: — Если ты выберешь быть со мной... Ты окрасишь в красный всю белизну этой поляны. К чему этот намёк? На то, что он предаст меня так же и столько, как остальные? Или к тому, что с ним я буду... медленно «уничтожать себя»? — Я понимаю. Ты ведь... привык разрушать всё, к чему прикасаешься? Блэйд опускает руки на мои плечи — оголяет их от ткани платья до отметки перехода к ключицам. — Сейчас я касаюсь тебя, — наклонившись, проговаривает своим низким, хриплым голосом. — Чувствуешь, как «разрушаешься» под моими ладонями? «Разрушаюсь»? Да чёрта с два. — Твои, скорее, способны собрать меня по кусочкам, — замечаю с горькой иронией. — Что бы ты ими не делал. А я хочу, чтобы Блэйд делал со мной всё. Всё, что взбредёт ему в голову. — Я не собираюсь делать тебе больно, — отвечает, будто прочитал мои мысли. Ах, ну да, мы же в моей голове... — Конечно, если сама об этом не попросишь. — Звучит не так уж и плохо, — смеюсь со злой иронией, желая покататься на стуле от нахлынувшего безумия, но вспоминаю, что ноги у меня так же связаны. — Даже наоборот — маняще. Блэйд замолкает. Оставив с обнажёнными плечами — опускается на колени и просто рвёт верёвки на моих лодыжках. — Не чувствуешь к себе любви? — уточняет, вставая и подаваясь ко мне. Заводит руки за мою спину, обдавая жарким дыханием шею — и так же рвёт путы на запястьях. — Ха-х!.. Конечно, нет! — нервно смеюсь от того, насколько это до сих не очевидно. — Кто я вообще такая? Разочарование для окружающих? Заурядная, побитая душой слабачка? Руки и ноги свободны — пытаюсь их размять, но пальцы Блэйда вновь впиваются мне в плечи и тянут белоснежные рукава вниз, обнажая тело. Оголяя из-под ткани платья мою грудь — по спине пробегают мурашки. — Тебе нужны мои ответы? — выпрямившись, отстранённо спрашивает. — Нет... — мотаю головой, ибо просто хотела выплеснуть накопившуюся самоненависть. — Мне нужна твоя сиюминутная любовь. Прошу, Блэйд, трахни меня. Я звучу стыдно? Как же плевать. Моя фантазия — мои правила. — Хочешь, чтобы я тебя взял? — Янтарные глаза загораются. Перебинтованная рука упирается мне в колено, а вторая — касается талии. — Открыл каждый твой сантиметр своему взору и касался там, где ты не захочешь? От одних уточнений, что он доносит шёпотом, по спине пробегают мурашки. Плотское тепло формируется и стекает к низу живота, которое, я так надеюсь, Блэйд сделает своим. — Ты самый достойный мужчина в моей жизни, — проговариваю сквозь шумные выдохи. Дрожа голосом, пока крепкие мужские руки с ощутимой жадностью исследуют моё тело. — Остальные — пусть давятся желчью, если решили, что могут заполучить моё расположение. Вместе... со мной. Ладони Блэйда поднимаются к моим грудям. Накрывают и долго сводят пальцы, ласкают соски ощутимо грубыми прикосновениями — сжимают и оттягивают, притираясь к ним бинтами и кожей перчатки. В какой-то момент — убирает руки и хватается за спинку стула, толкая его назад, чтобы я упала на поляну формировавшихся кровоцветов. — А ты категорична, — обходит меня, смотря свысока. — Не ценишь себя внутри, но собственному телу, несмотря на уничижительную оценку, придаёшь сокровенность. И ведь есть за что. Опустившись, берётся за подол платья и поднимает его. Моё лоно ничем не прикрыто — Блэйд одаряет его особым вниманием, но первые секунды не касается его. — Готова к тому... что «разрушу» тебя даже там? — оголяя ладонь от перчатки, предупреждает, что с теперешнего пути не будет возврата. — Ты про мою невинность? — снова хочется рассмеяться от чувства мазохистского принижения себя. — Не оставь от неё и камня на камне. Заявив, замолкаю — и Блэйд тут же входит в мои стенки пальцами, выбивая короткий, ничтожный писк. Прямо как у полевой мыши. Рвёт мою плеву даже легче, чем верёвки — понятно, что первая не так прочна, да, но мне просто нравится эта аналогия. Аналогия, что Блэйд так или иначе обходится со мной резко и решительно: рвёт, трогает, трётся, оттягивает — толкается в моё нутро пальцами. Я не сдерживаюсь в стонах — не боюсь предстать перед Блэйдом «испорченной» или «недостаточно невинной». Сжимаю его пальцы в своих стенках — и вкушаю тот самый «грешный соблазн» сполна. Соблазн, который я должна была испытать с тем, кого бы посчитали «достойным моей руки и сердца» родители — и лучше после свадьбы. ... Нахуй. — Хотя бы один цветок должен окраситься кровью, выпущенной не из твоей души, — выводит меня из мыслей (в мыслях?) Блэйд, нанося капли крови после разрыва плевы на лепестки одного из цветов рядом; отрывает от земли. — Носи его как воспоминание о том, кто снял с тебя оковы целомудрия. Окрашенный кровью из моего «опороченного» лона бутон — закрепляет остатком цветочного стебля в моих волосах. Бутон, который я не перенесу с собой в реальный мир — и который надеюсь застать на себе в следующий раз. — Ты мой первый, Блэйд. Мой. Любимый навеки. Огибаю его шею руками — и притягиваю для смыкания наших потрескавшихся губ. Его безвкусные, холодные напротив моих человеческих, тёплых — губы мёртвого внешне напротив губ мёртвой внутри.