Фехтование – это ноги

      Даже если ты бракованный, но всё же принц, избежать целой орды учителей не получится при всем желании. А желания у Санджи было намного больше, чем учителей. Так что на каждого приходилось с лихвой. Но больше всего Санджи ненавидел учителя фехтования. Других дрессировщиков, натаскивающих «продвинутых экземпляров» всевозможным способам укокошить ближнего своего, Санджи ненавидел столь же яростно, но менее пылко. Ну, может, потому, что те не корчили при этом из себя нечто достойное. Убийство есть убийство. А этот… «Благородное искусство». Да что благородного в том, чтобы вонзить острую железяку в живот живого человека? — Фехтование — это ноги! — вопил фанатичный сноб и заставлял в который раз прыгать взад-вперёд на полусогнутых.       Колени стонали, дрожали и норовили разъехаться ещё в середине тренировки. Санджи в очередной раз получал разочарованный взгляд и звание «неудачного образца». Фехтование — мерзоть из мерзости, а её адепты — ничтожества!       Санджи ненавидел насилие в принципе и оружие, как его символ и инструмент, в частности. Мир должен быть светлым, ярким и полным улыбок прекраснейших женщин! А ножи — резать исключительно продукты на разделочной доске. В мире Санджи руки нужны только для того, чтобы создавать прекрасное и прославляющее жизнь. Например, еду. И этот мир Санджи готов защищать с яростью и страстью. Благо ноги ему всё же натренировали. И своими ногами Санджи по праву гордился. Ну, насколько вообще можно что-то испытывать к мужским ногам.       Мохоголового кретина с мышцами вместо мозгов Санджи ненавидел по нескольким причинам.       Во-первых, ходячий газон был мужчиной. Гадость какая!       Во-вторых, тупая водоросль был фехтовальщиком. Мало ему быть убийцей, он ещё и с острыми железками! Тремя! Трижды ненавистный гад!       В-третьих, имбецил с топографическим кретинизмом просто бесил. С первого, мать его за ногу, взгляда.       А ещё у него здоровенные мышцы. Расстрелять урода! Из пушки!       Урод дрых посреди палубы, чем бесил особо. Лодырь. Нет бы делом заняться! Но когда это адепты острых железок были годны на что-то кроме разрушения того, что создано другими? Санджи, проходя мимо, мстительно пнул под пятку: так больнее. По дороге сунул Усопу, разложившему по половине палубы какую-то дребедень, запотевшую бутылку колы. Усоп бесил только тем, что был мужчиной, а в остальном был вполне терпимым. Делом, опять же, занят, улучшает что-то, а значит — улучшает мир в целом. А в этом мире жить прекрасным меллорин, так что пусть старается дальше. Санджи не успел далеко отойти, когда подопнутая нога Маримо вдруг распрямилась и задела какую-то железяку. Та крутанулась, саданула другую, на которой стояла какая-то жестяная банка с резко пахнущей жижей. И вот эта жижа плеснула на сапог придурка. Усоп побелел, заорал, умудряясь в процессе заикаться, и кинулся стаскивать этот самый сапог с дрыхнущего газона. От сапога к тому времени мало чего осталось. Жижа чуть ли не с чавканьем пожирала кожу, а затем и ткань зелёных штанов. Усоп, продолжая орать, сбросил остатки перчаток за борт и ухватился за штаны. Вот теперь уже орал проснувшийся мохоголовый, старясь отстоять хоть какие-то остатки приличия. Санджи ржал до колик в боку, Усоп орал, зелёный псих ругался, а потом схватил свои острые железки и отчекрыжил ставшие ажурными штанины чуть ниже самого срама. Усоп, не сбавляя громкости, вышвырнул несколько кусков зелёной сетки за борт, пока от них не стало разъедать палубу. — Зачем приносить на корабль что-то настолько опасное?.. — зарычала прибежавшая на шум Нами, огрела Усопа по затылку и отправила остатки жестянки следом за штанами Маримо. — Оно не трогает живую ткань и неорганику, — оправдывался Усоп. — У Зоро штаны хлопковые, а сапоги кожаные были. — Вот именно: были, — рыкнул босой и в микрошортиках газон.       Нами сначала фыркнула, а затем расслабилась и хихикнула. — А тебе идёт!       Вмиг покрасневший до пара над ушами Маримо галопом исчез с палубы. Санджи вытер выступившие от смеха слёзы и протянул Нами бокал коктейля. День определённо удался.       А вот ночь определённо нет. Санджи и не думал, что, оказывается, так хорошо разглядел ноги. Мужские, блин, ноги. Ноги, блин, Маримо. Из всех людей… Но… его самый мерзкий учитель был прав: фехтование — это ноги. Санджи никогда не думал о ногах мечника. Ну нафига бы ему это? Но почему-то эти самые ноги оказались не такими, как он ожидал. Да он вообще ничего не ожидал от ног другого мужика, и тем более — этого! Но у фаната запредельных гантелей оказались удивительно пропорциональные ноги, а не перекачанные кривульки. Длинные (но у самого Санджи длиннее!), ровные и с развитыми, гибкими мышцами. Ноги фехтовальщика. Хищника. Неутомимого, стремительного, выносливого. Невольно вспоминались эпитеты, которыми грёбаный учитель награждал недостаточно тогда развитые ноги самого Санджи. Интересно, что сказал бы тот придурок о ногах Маримо? Наверное, спел бы им оду и вылизал от чресел до пальцев. Вот нахрена он это представил?       Санджи натянул на макушку одеяло и свернулся креветкой в своём гамаке. Картина мокрого, влажного языка, медленно скользящего по гладкой коже над безупречными мышцами, никак не хотела выветриваться из головы. Санджи перевернулся на другой бок. Перед мысленным взором встали щиколотки с ровными горизонтальными шрамами спереди. Санджи сам накладывал швы на эти разрезы: дебил собирался отрезать себе ноги, чтобы вырваться из ловушки мистера Три (или как там звали воскового ублюдка?). Зверь. Форменный зверь. Тогда, когда Санджи сшивал кожу и мышцы, эти ноги не казались ему чем-то, стоящим второго взгляда. Ноги как ноги. Две и ладно. А теперь он представляет, как касается языком этих шрамов. Гадство!       Санджи снова перевернулся. Вот что он не видел там? Маримо носит довольно узкие штаны. Не совсем в облипку, но понять, что там под ними, можно, если хоть чуточку интересно. Санджи вот ни разу не было интересно! А теперь вот не может развидеть. Подтянутые бёдра, ровные колени, упругие икры, тонкие, но сильные щиколотки, высокий свод стопы и длинные, прижатые друг к другу пальцы и ровно обрезанные ногти. И почему слегка смугловатая, почти безволосая кожа вызывает желание касаться? Ладонями, а затем, когда чуть согреется, языком.       Санджи отчаянно и беззвучно завопил и сверзился-таки на пол. — Чёртова поварёшка, спи уже, — недовольно проворчала темнота каюты самым бесячим голосом из возможных. — А ты что, днём не выспался? — огрызнулся Санджи скорее по привычке, чем с запалом. — Да от тебя покоя ни днём, ни ночью.       Санджи прямо видел эту тупую ухмылку в тихом голосе. Санджи отскрёб себя от пола, подошёл к гамаку придурка и положил всё ещё скомканное в руках одеяло на тупую рожу. Маримо придушено замычал и засучил ногами, явно целясь в голову. До Санджи ему, конечно, бесконечно далеко, но растяжка в целом ничего так. — Тебя не спрашивали! — огрызнулся освободившийся газон.       Он что, сказал это вслух? Санджи залился краской и шмыгнул на палубу.       И вовсе он не сбегал! Ему просто… захотелось покурить. Санджи привычно похлопал себя по бёдрам в поисках пачки. В пижамных штанах почему-то не было карманов.       Вот отсто-о-ой…