———

* Мы сидели на диване в моей гостиной, бездумно глядя в огромную плазму, висящую на безжизненно белой стене. Моя квартира была просторной и модной — этот раздражающий, симпатичный только на картинках в интернете и каталогах стиль, когда стены выкрашены в белый, как в одиночной камере в психушке, или какой-нибудь другой очень светлый цвет, а мебели — раз-два и обчелся. Минимализм. Майкл всегда называл это дорогой бедностью, и ему тоже не нравилось слишком долго находиться в моей квартире. Я редко задерживался здесь дольше, чем на ночь, и не столько потому, что у меня было выше крыши работы, а скорее от того, что психушные голые стены давили на меня, несмотря на то, что одна моя гостиная была размером с ту мерзкую однушку, в которой Вита жила с родителями в нашем родном городе. Я ненавидел эту квартиру, но солидному герою — солидное жилье, как любил выражаться отец, смотря по телику новости про очередное чудесное спасение. Правда говорил он это недовольно, его голос, пышущий злобой и завистью, грохотал на всю квартиру, и я старался в такие моменты оставаться в своей комнате, чтобы не попасть под горячую руку. Не было секретом, что герои хорошо зарабатывали. Это был способ держать тех, кто обладает разрушительной силой, в узде, и государству было лучше, чтобы Сильные сталкивались лбами друг с другом, а не объединялись для того, чтобы свергнуть правительство. Так что финансовых трудностей я не испытывал, даже наоборот — помог родителям поскорее закрыть ипотеку и регулярно отсылал им кругленькую сумму, чтобы они не жаловались из-за того, что я редко им звоню, и не начинали так полюбившуюся им в последний год тему про тикающие часы и женитьбу. Вита, судя по всему, не была особенно заинтересована в бездарном американском ужастике, который мы включили наугад. Она вертела головой в разные стороны, разглядывая такие же минималистичные, как и вообще все в этой несчастной квартире, картины на стенах: абстрактные волны темных цветов. На меня они всегда нагоняли тоски, потому что ассоциировались с рекой Стикс, и мне иногда мерещилось в пьяном угаре и в минуты трезвой тоски, что где-то среди этих мрачных волн гребет веслом Харон, перевозя души каких-то несчастных. — Вкус у тебя совсем стремный, Бонни, — ее голос прорезал затянувшуюся тишину. Я почти не осознавал, что она сказала, хотя мне, конечно, стоило бы оправдаться, — это не я отвечал за дизайн квартиры — но мне было так плевать. То, как она произносила «Бонни», с оттенком игривой нежности в звонком голосе, как умела она одна, сводило меня с ума. Я семь лет жил, не слыша ее голоса, не ощущая присутствия, и сейчас чувствовал себя так, будто после долгой завязки снова закинулся наркотой. Вита и была для меня, как наркотик, я только сейчас в полной мере осознал, как мне ее не хватало, и теперь не мог отойти от нее на лишний шаг, даже если бы от этого зависела судьба мира. К черту мир, если в нем снова не будет Виты — я делался без нее противным и несчастным и жил так, будто находился в затяжной депрессии. — Я тут редко задерживаюсь, — ответил наконец, когда вдруг спохватился, что слишком долго молчу, — так что особо не… не обживался. Она понимающе кивнула, в темных отсветах экрана телевизора кажущаяся еще более медово нежной, настолько притягательной, что мне приходилось удерживать себя от необдуманных слов и действий. Наше воссоединение чудилось мне таким призрачным и хрупким, что я боялся проснуться — снова в звенящем одиночестве, с застывшим холодным сердцем, не способным радоваться в полную силу. Я так боялся, что с ней что-то случится, что она снова куда-то исчезнет, что не выпускал из виду — не разрешал выходить на улицу без меня и всегда тащил с собой, если мне самому куда-то было нужно. — Даже в Конуре посимпатичнее, чем у тебя. Видно, что там кто-то живет, даже если это старые бандюганы-алкаши. Про Конуру, точного назначения которой я до конца не понимал, Вита говорила одновременно и с отвращением, и с какой-то теплотой, которой в ее голосе не звучало, если она рассказывала еще что-то про свои «злодейские будни», как сама их называла. Я знал неприлично мало — только то, что тогда, семь лет назад, ее похитили и заставили вступить в эту злодейскую организацию, называющую себя то Октябрьской, то просто Октябрем. Я спрашивал, откуда название, но Вита только пожимала плечами, как всегда делала, если не хотела отвечать. Она говорила неприлично мало о времени, что мы провели в разлуке, и делалась серьезной и мрачной, если я пытался выведать у нее информации про Октябрь. Я не понимал, почему она молчит, если тогда, при нашем столкновении на поле боя, — мне очень нравилось так говорить, хоть это и было чересчур пафосно — мы решили действовать вместе. Может быть, слишком боялась, и мне было даже обидно, что она не верит в то, что я могу ее защитить. С другой стороны, — ловил я себя на мысли, делавшей очень больно, — тогда я ее не защитил, неудивительно, что она мне не верит. Но все равно обидно — я был такой самолюбивый и зазнавшийся из-за сложившейся геройской карьеры, что опрометчиво верил в свое всесилие, о чем очень пожалел в будущем. — Ну ничего. Я тут знаю одну барахолку, найдем там что-нибудь интересное. А то в этой больнично-белой квартире и с ума сойти можно. Я кивнул и, поддавшись порыву, — хотя, скорее, преследующему меня столько времени навязчивому желанию — придвинулся поближе, настолько, что чувствовал тепло ее обнаженной кожи, когда касался своим бедром ее, и обхватил ее в кольцо рук, спрятав голову в изгибе шеи. Она дернулась, испугавшись, но тут же расслабилась, и эта мелочь резала мне по сердцу еще больнее непоколебимой застылости и напряжения в ее лице, когда она говорила о «злодейских буднях». Объятие было жалкое, вымученное. Я обнимал Виту так, будто могу больше никогда не увидеть, будто она — просто сон или мираж, в любой момент готовый убежать сквозь пальцы, как песок. От нее пахло моим еловым шампунем и стиральным порошком, — в конце концов, она была в моих футболке и шортах, потому что у нее не было одежды — но я все равно мог учуять запах ее кожи, и это словно заземляло меня. Это было точно так же, как раньше, и я хотел притвориться, будто не было никакой разлуки. Хотел сказать ей — давай бросим все и убежим, но слова не срывались с моих губ. Мы оба знали, что не можем это сделать, хоть я и понимал это намного хуже, чем она. В те дни я не понимал, какая опасность висела над нами, будто Дамоклов меч. — Я скучала, — прошептала, прижимаясь сильнее. — Я тоже, — ответил я, хотя на языке вертелись совсем другие слова. «Я люблю тебя» — мог ли я сказать ей это сейчас, после стольких лет? Нет, я был совершенно уверен в своих чувствах, но не будут ли для нее эти слова очередным мучением? Издевкой? Я так боялся, что с этой новой, хрупкой и измученной Витой что-то стрясется, что не хотел сказать что-то не то. Может быть, для этих слов будет более подходящее время. Может быть, ей и вовсе уже не нужны эти слова. Прошло уже — подумать только! — десять лет того момента, как она, дрожа от нервов и покрываясь пятнами румянца, призналась мне в любви. Я был глупым, и сейчас ее чувства наверняка изменились, так что я даже не хотел заводить об этом разговор. Мне достаточно и того, что она рядом.