Забвение

      1. Созидание.       Они хотели создавать мир своими руками, с особым трепетом на кончиках пальцев. Они были так же амбициозны, сколько и умны, и не про какие-то зазубренные формулы и теоремы сейчас речь. Это — другая мудрость. Они — те, кто творят созидание, помимо воли погрузившиеся в ложь. Они — сломали всё, что можно было сломать, принимая смерть — сначала моральную, потом уже физическую, позволяя этой боли бутоном распуститься в сердце, позволяя этой боли сделать себя сильнее. Они стали никем, ничем в чужих руках. Она — смогла превратиться в человека, он же только-только коснулся носком, той, запретной линии разделяющие их миры надвое.       2. Лёд.       Илья знает, что значит Страх. Страх — это лёд. Страх — это прыжок. Страх — это высота. Страх — это падение, страх — травма. Это — бесконечный, извилистый тоннель, перевёрнутый знак бесконечности, где снова и снова возвращаешься на исход. И Илья отрывается пальцами от бортика, упрямо ступая, оставляя долгий, приглушённый хруст. Илья ступает на лёд, потому что больше не хочет боятся.       3. Русалка.       Он называет её Русалкой, смеясь, касаясь рыжих, длинных волос, чуть оттягивая за кончики, и Саша откидывает голову назад, заливаясь смехом, чуть бьёт по рукам, говоря, что сказок он начитался. Саша — и правда, полное олицетворение подводного народа — кожа — бледная, чуть ли не наждачно белая, а глаза — крупные, зелёные, словно водоросли на глубине океанов. В её глазах — самая глубокая бездна, какая только может быть на этой Земле. Девочка — сиротка при живых родителях, что ради целей готова была на всё, девочка — сила, заключённая в её изящных, длинных пальцах, девочка — беда, что опустилась на дно Дантовского ада, ведь все её слышат — но никто не хочет понимать.       4. Лидер.       Илья — лидер. За ним — идут, его — слушают, уважают, подбадривают увесистыми шлепками по плечам и спине. Илья — мальчишка с горячим сердцем и сжатыми кулаками ради своих целей и идеалов. Он — ребёнок, получившей в этой игре слишком тяжёлую ношу. Илья — тот, кто впереди.       5. Мрамор.       Белая, бетонная, лилейная. У неё кожа — полотно, на котором пятнами синюшными выделяются все неудачи, так не сочетаясь с багрянцем в волосах, её только рассматривать издалека и можно, в тихом восхищении, не дотрагиваясь, ведь так страшно сломать. Страшно. Кожа — тонкая, нежная, иногда — мозолистая, но такая… удивительно красивая, словно даже не как у человека. Мрамор. И сила заключённая в ней — такая же мраморная.       6. Прокажённые.       Они — проклятые создания, велиалы — падшие ангелы. Лучшее оборачивалось худшим — белый медленно обращался в серый, и спустя несколько капель черноты вовсе окрашиваясь в грязь, сотворённое другими — Федерациями, судьями, тренерами — гнилью пропитано. Они — какие-то жертвы аборта падших грешников, они — прокажённые. Почти что демоны во плоти в глазах других.       7. Илюш.       Она зовёт его только так. Осторожно складывает губы и языком производит четыре буквы. Илье это нравится — Илья улыбается, неряшливо-смущённо качая головой из стороны в сторону, смотря на неё лживой глубиной тёмных зрачков. Странная девушка. Его девушка. Пусть зовёт как хочет. Но для остальных — только Илья. Четыре звука — только её привилегия.       8. Мандала.       Инь и Ян. Мужчина и женщина. Круг, заканчивающийся там же, откуда же и начинается, перевёрнутая восьмёрка, знак бесконечности, начало конца, рябь по воде. Они — зеркала, единство, отражение — мыслей, душ, силы под ногами, и Илья знает — зеркало. Одно и тоже. Инь и Ян.       9. Изморозь.       У Ильи всегда были друзья — сильные, верные, помогающие, преданные, горланистые, родные. У Саши появился Илья. Сейчас его рядом с ней нет, и та зябко обхватывает острые коленки руками, дрожа от вездесущего холода. У неё ведь что остаётся — так это искалеченная нога, и вязкое одиночество, холодное, такое ледяное, что конечности коченеют.       10. Марионетки.       Заложники собственных стран и предрассудков, солдаты, но по другую сторону, и их война — там, на аренах, заключённых меж двух, миллиметровых лезвий. Ни у кого там выбора ни было — они все подвешенные куклы, которых дёргают кто и как хотят — они словно в клетке, да вот только прутьев не было, но воздух пропитан кокаином. И самые большие марионетки сейчас — он и она. Они те, чьи жизни уже давно им не принадлежат. Илья пытается вырвать все нити с мясом, обрывая, не позволяя самого себя поставить на колени. Она — сгибается под тяжестью вины и ответственностью, испуская тихий, хриплый выдох, в осознании, почти смирении. Марионетка, коя в умелых руках может стать настоящем оружием.       11. Хрусталь.       Саша Илье напоминает вазу. Такую изящную, тонкую, выплавленную с титаническим старанием, острую по краям — по самым краешкам. Она — блестит на свету, манит, но как прикасаешься — тут же отталкивается холодом, но его тянет, так сильно тянет. И он готов резать ладони сколько потребуется, но не отпускать из рук никогда.       12. Сталь.       Он твёрдый и стальной, он — сгусток эмоций, чувств и противоречий, биения сильных мышц и удары вольного сердца. Его характер крепче вольфрама, согнуть даже сложнее чем сломать, воля — твёрже металла, жажда свободы и сила полыхает огнём в абсолютной, нескончаемой темноте. Саша лишь может прижаться виском к стене арены, тихо восхищаясь. Она не такая. Совсем. А Илья… Илья да. Его перестроить не пытались в отличии от неё. Илья именно такой. Её Илья.       13. Ведьма.       В Саше есть что-то грозное, волевое, яростное, такое… всесильное и стихийное. В ней сокрыты все тайны небытия этого мира, а за осторожным движением ресниц следовало цунами, торнадо, которое затапливало уже его выстроенный мир. В ней — сила разрушительных масштабов, исходы всего сущего сошлись крестом именно на ней, на девушке, с зелёными глазами, а точнее — колдовскими. У Саши колдовские глаза, — думает он, — Глаза ведьмы, которых тогда, в далёкое Средневековье на кострах сжигали. А ведь и правда — Ведьма. Волосы — в красноту, тело… у всех всё одинаково — две руки, две ноги, одна голова, тогда почему со всем этим чёрт возьми Саша казалась инопланетянкой? Илье кажется — сметёт, всё заберет, себе оставит словно трофей, а ему — ничего. Себя и его уничтожит, но с заботой в невероятных, сильных руках на столе выведет слово «мы». Себя и его уничтожит, но их сохранит во чтобы то ни стало.       14. Затмение.       Интересная штука — жизнь. Саша очень хорошо помнит как срывала прыжки, бабочкой взлетая надо льдом, приземляясь с немой горечью в себе, Саша помнит как становится на третью, такую низкую ступень пьедестала, ёжась под агрессивным натиском десятком, тысяч камер. Саша помнит прошлое — и оно картинками врезается в память, когда Илье помнить чуть ли не нечего, живя настоящим, строя своё будущее. Саша — посланница Разрушения, тот самый Мёль Ман из дорамы во плоти , на которой стояла чёрная метка, и гибель шла вслед по пятам. Она — бежит по бесконечному лабиринту из ловушек и выростов под ногами, собирая всё и разом, пытаясь добежать до выхода как в той, одноимённой книге, где смельчаки взвалили на себя роль спасителей мира от поедающего человечество вируса, спасая самих себя. Она — бежит, запинается о кочки, — благо, гриверов пока ещё нет, но то ли ещё будет — и эти кочки являются её прошлым, которое она так сильно не хотела, не в силах была отпустить, ведь Трусова — смерть, а Илья — жизнь, из-за чего он всё никак не понимал почему она так смотрит на него время от времени — обречённо, тотально, ломано, отчаянно. Так, словно она знает сама — выход вряд ли найдёт среди зарослей хосты, ведь она здесь — гораздо дольше него самого.       15. Гладиаторы.       Лёд закаляет — вшивает под кожу сеточку металла, куёт каркас костей, добавляя красок в жизнь, размывая слой под ним, рисуя новое, новое, душу — бронёй запечатывая. Лёд — лучший учитель, и урок в стенах гулкого треска падений один — жизнь — продажная, мать вашу, шалава. Она имеет всех, кого хочет, мудакам — угождает, героев — бросает в грязь лицом, и тут уже не борьба «быстрее-выше-сильнее». Ким, Фернандес, Чен, Ханю, Костнер, Асада. Скоро их фамилии так же навеки впечатаются в оковы истории. Лёд не церемонясь сотворил из них воинов, самых настоящих гладиаторов если угодно, вот только на арене без песка и мечей, зажатых в руке, а вместо тяжёлых доспехов костюмы из самых разных тонких тканей, но блестит в свете прожекторов точно так же, выживать научил, биться до последнего, смиряя с несправедливостью, до победы или потери. Они — Илья и Саша — проиграли. Зато другие выиграли.       16. Стрела.       Илья — борец от рождения. Его жизнь — сплошная борьба и движения по векторам, искры из-под толстой подошвы обуви и крепко сжатых кулаков. В жизни он мог быть лишь этим самым борцом — и путь Олимпа пройти именно такой как он — движимый вперёд бесконечным желанием свободы и высоты.       17. Пращуры.       Когда-то у Саши была семья. У Саши была семья, которая вскоре начала лишь требовать, превратив её в машину — несмотря на все её заботы, лёд, школу, ты обязана готовить, ты же девочка, сиди с братьями, ты же сестра, работай больше, ты обязана выигрывать. Саша морщит нос в попытках сдержать слёзы, а её тренера доносят о похождениях дочери. На Сашу кричат. На Сашу кричат, чуть ли не замахиваются, потому что неудачница, и карьеру не смогла нормально выстроить, а после этого ещё и замуж не хочет за нормального. Её спрашивают, чем ей не угадил Марк. Такой хороший парень, умный, начитанный. Выбрала какого-то… американца. Юниора. Саше запрещают с Ильёй даже пересекаться, не говоря уж а том чтоб иметь дело. Саша еле улыбается. Простите её. И правда позор.       18. Джун.       Если Илья любит — то одну и на всю жизнь. Саше это известно. Если Илья дружит, то доверяет и верит всему безоговорочно. Джун махает руками перед его лицом, чуть ли не откачивая обеими руками вследствие Марка. Джун говорит чуть ли не на повышенных тонах — люби, встречайся, ты живой же. Илья улыбается больно и струйки слёз бегут по его лицу. Иуда — говорит он, глотая в себе всхлипы. — Предатель. Джун поднимает взгляд наверх, вслух стонет. За что ему, такому лихому-удалому такой друг? Илья улыбается. Джун говорит, что Саша ушла. Илья мечтает о невозможном, мечтает о ней. Джун говорит ему знакомится, отпустить, а Илья всё никак не может. Илье нравится жить среди химер — кормить их болью и страданиями, истончаться и сливаться. Он и сам словно скоро таким станет. Живым памятником неживого.       19. Аддикция.       Саша зависима от всего, что плохо влияет на неё — от никотина, от стерпится-слюбится, от размытых слоёв туши, от токсичных отношений, от истерик и пафоса, от грубых матов с языка. Она пилит холодными глазами, притворяясь сукой, которую планировала из неё сделать судьба, да вот никак не получалось. Она — зависима от пьянящей боли. А он зависим от неё, из-за этого каждый раз сцепляет зубы, обнаруживая её, припёртую к стенке его номера, и поднимает ту на руки, толкая под ледяные струи, кои хлещут на девичье, детское лицо, смывая все маски, оставляя зябкость и пропасть в двух точечках-зрачках. Зависимые.       20. Мрак.       У Саши… Кхм… Всё всегда плохо. Так сказать. И не потому что, она, мать его, так хочет, что мысли мусолит, что прошлое не отпускает, что работает недостаточно, нет. Просто, блин, всё так убого складывается. Плохая она девочка — история её — лоскутное полотно, шитое-перешитое, паршивое. Хоть вторую кожу натяни — не изменится ничего. Носом тихо шмыгает, тря пальцем, глаза прикрывает. Лёд, Олимпиада, Фигурное Катание, Марк — её изничтожили, крылья вырезали со спины с кусками мяса. Пережевали, бросили, растоптали, убили — и дохрена ещё синонимов, выбирайте что хотите. Илья лишь складывает руки на груди, взглядом спрашивая «Которая за месяц?», и та не отвечает — от измен сбилась со счёта. Всё просто… Мрак.       21. Феромоны.       У Саши разбитые коленки, ссадины на локтях, тонкие губы кровоточат. Саша выгибается от боли, когда Илья впервые проникает в её тело, и разводы крови остаются на бёдрах. У неё под ногтями — засохшая кровь, в глазах — двоится, капилляры под кожей лопаются. Илья шумно дышит, цепляясь за её губы в отчаянном поцелуе, — он хочет это тело, эту душу, хочет её всю и без остатка, потому что Саша — колючка, она под кожу вошла и не отцепиться отказывается, лишь сильнее к себе приклеивая. И красный… красный. Много. Чёртовы феромоны.       22. Трещина.       Трещина хрустом расползается на их полотне с космической скоростью, становясь всё шире и длиннее, и в один момент всё с резким треском лопается, рассыпается. Недомолвки и недосказанности выливаются в обвинения и ложь, и крики смешиваются меж друг с другом под дождём, когда одежда промокает насквозь, а боль на глазах выступает слезами, а мосты привязанности и понимания сильнее истончаются и рушатся под натиском ветров и цунами. Ни Саша, ни Илья не помнят, когда появилась самая первая. Когда всё пошло прахом.       23. Север.       Илья знает: Саша — олицетворение Севера. Его ледяных пустынь и диких ветров, преломления света на льду, теряющихся где-то в заснеженном слое, невыразимая красота тёмного, заволоченного облаками, грозного неба и далёких гор. Снежная Королева, злой рок, злой рок его жизни. Прекрасная, чуть двинутая по оси, слишком далёкая, почти неземная. Саша — Север.       24. Юг.       Илья знает: Луна — это Юг. Сердце Юга. Знойная, яркая, задиристая. Крутая девчонка с красивой улыбкой, горячим телом и острым языком — палец в рот на клади. Она берёт, требует, отнимает, лихо складывая губы в улыбке. Она — антипод Саши. И когда Север медленно начинает уступать под натиском Юга, Илья чувствует тошноту и странное ощущение в горле. Будто что-то не так. И когда она кладёт руки ему на шею, горячими прикосновениями всё внутри выжигая, чуть ли не в ужасе отталкивает от себя. «Ты никогда не станешь ей» — говорит он, и Север в его глазах и сердце затмевают всё на этом Свете.       25. Мученица.       Саша знает — прощение для неё — удивительный дар. Саша ломается, как ломаются все вещи на этом свете — и да, она ощущает себя по-настоящему вещью. Заношенная, истасканная, покрытая пылью, с неисправностями во всём теле. Она ломается — не выдерживает гнёта мира, безразличности к себе, ломается надрывно и тихо, так, что не замечает даже он. В его глазах тогда — слёзы, непонимание и ранимость беззащитного, любящего её человека. Прощение для неё — благодать. Но она — мученица. И никогда она его не получит.       26. Звон.       Саша редко улыбается и так же редко смеётся, но иногда, когда Илья ловит её на этом состоянии, он замирает, всматриваясь в черты лица, и смотрит, просто смотрит, наслаждаясь. Когда Саша улыбается — у неё искры из глаз и немое неповиновение. Когда Саша смеётся — слышится то тихий, то громкий звон — обычно, так об пол бьётся стекло. Саша ведь вся такая. Надрывная, тонкая, стеклянная, полуживая. Даже в моменты глухого счастья.       27. Поссесив.       Моя, — шепчет он, руки его располагаются на пояснице, к себе приближая, губами мажет по щекам, носу, шее, оставляя невесомое жжение и Саша тихо смеётся, носом утыкаясь в его ключицу, лукаво улыбаясь. Мой, шепчет в ответ, и он кладёт подбородок на её затылок, усмехаясь. Илья закрывает глаза, прижимая к своей груди, мысленно давая клятву. Он молит, чтоб она не уходила, он молит, чтоб она в первые в жизни сдалась, но только ему, он клянётся, клянётся стать её силой.       28. Нити.       Саша с Ильёй связаны прочно — кожа у них уже насквозь проткнута нитями и иглами, и они — соединяют не хуже проволоки. Нити — крепкие, тканевые, связь — насквозь проржавевшая. Держит, не опускает, на попытках всё разорвать раны нанося, но жить друг без друга не дают.        29. Ветер.       Илья переменчив. Саша это знает. То в океанских глазах мягкость плещется мировая, то речи горячие, то все его действия контролирует разум, то страх и паника выходит на свет. То руки её ловит, обветренными губами прижимаясь к лбу, то ищет одиночество, тишины. Она хочет называть его ветреным. Но Илья не поверхностен. Он просто переменчив. Словно ветер.       30. Эссенция.       Когда Илья берёт её лицо в ладони, целуя, то ощущает влагу на своих губах. Соль и слюна. Глаза у неё — вечно мокрые, широко распахнутые, словно всё видит и обманывать себя не хочет. Тогда он нагибается, целует острее, чуть ли не болезненно, так, чтоб все мысли вышвырнуть из головы, которые приносят лишь боль. Эссенция, смесь чувств. Её и его. Их.       31. Купол.       Саша слишком любит его руки. Сильные, крепкие, — она чувствует себя такой… надёжной, защищённой, даже более уверенной в себе. Она — осторожно гладит по контуру мышц и выступающим венам. Илья — дарит столько эмоций, но больше всего — защищённость. Он — её купол, который накрывает, дарит тепло и мягкость, ощущение, когда ты, после рабочего дня опускаешься в горячую воду. Илья — её щит, и вряд ли это когда-то изменится.       32. Квинтэссенция.        Он — сосредоточения её мира, центр мироздания, самой Вселенной. Он — её пятая сила, которая толкает и толкает вперёд, не даёт остановится. Он — её всё, был мелким юниором, ставшим всем, абсолютно всем, заменив всех, став другом, братом, парнем в одно лице. Илья — как воздух стал необходимым, и Саша не может сдержать рвение пока двери за ними не закроются. Они — свой мир создают, где комфортно обоим.       33. Гравитация.       У неё внутри вакуум. У него внутри — поло. В головах, под ногами — гравитация. Понятия изменены, мир сдвинут в другую сторону, луна меняется с солнцем, обливаясь кровавым сиянием. Илье кажется, что он сходит с ума. Саша — надрывно всхлипывает, затылком вжимаясь в бетонную стену. Это лёд. Это травмы, это — пустое разочарование и свежая соль на лице. Тени и пляски и костра, извергающего пламя. И за руки, сцепиться, землю искать, чтоб наконец опереться ногами, глаза в глаза, так, чтоб не бояться. Не бояться потеряться.       34. Прививка.       Саша ломана и припадочна в бесконечных истериках, избита, изнасилована миром. Илья копит злость и ярость, порой впадая в настоящее отчаяние. Кое в чём — они счастливчики. Они — лидеры. Они — лидеры, за которыми идут, они — живые Боги, за которыми тянуться. Они — лидеры, хотя никогда этого не просили.       35. Титаны.       Они все говорили им, что они — гениальные дети, что за ними — за их выступлениями, за их мыслями и трудами лежит бесконечно-безбрежное будущее, которого нет. Они говорят, что в их руках созидать. Но спустя столько времени оба чувствуют себя монстрами, нелюдью, кончеными тварями за каждую неудачную попытку действий, ведь ответственность слишком велика для них. Гении и безумцы? Ну-ну. Саша — кажется всхлипывает, и Илью внутри дерёт от каждой её слезинки, скользнувшей по лицу, когда она рукой рот закрывает — Илья слышит, нутром чувствует. Они же не имеют права на ошибку.       36. Мерцание.       Саша сияла как самая далёкая звезда в небе. Илья помнит. Саша светилась, своим теплом боясь делиться. Даже с ним. Илья всё знает — Илья понимает. Перегорела. Саша перегорела — взметнулась слишком высоко, слишком далеко, загоревшись яркой вспышкой и погасла. Её свет до сих пор видится ему, мерещится извилистыми вспышками.       37. Рагнарёк.       Судьба — это нависший рок, тень хаоса и раздора, вечный меч кармы над головой. За покоем всегда идёт разруха — Апокалипсис, Рагнарёк, называйте как хотите. Раз за разом, когда всё устаканивается Бог швыряет на Землю, судьбы людей камень — чума, стихийные бедствия, эпидемии и всё начинается по кругу. Данте создал наше понимание ада — граница между телом и душой с каждым новым поколением становится всё призрачнее. Когда мы стоим на грани коллапса молиться принято Ангелам, Богу, но на помощь отзываются лишь демоны, при этом не требуя для себя поклонения, но даже после первого, второго, третьего шанса ничего не меняется — сколько не брызгай на себя святой водой, ты останешься таким же, каким и был — люди не меняются. Лишь показывают то кто они на самом деле — все люди приспешники демона, ведь в природе жажда убивать соперников — война в заводских настройках, в днк жажда войны, смерти друг-друга, такое ничем не прошибёшь. Данте создал картину ада — грешники повёрнутые лицом назад, мучимые все виданными-невиданными болезнями, ведь Salagia. Superbia, Avaritia, Luxuria, Invidia, Gula, Ira, Acedia. Составляющая всего мира. Это ничем не изменить, не перебить. Илья знает свой жребий — жить вдалеке от любимого человека, скрывать всё что чувствуешь ведь его страна такого не потерпит. Саша — знает свой. Терпеть.       38. Антоним.       Терпеть — это хорошо. Враки. Яд в мозгу и теле. Зомбирование. Раковая опухоль. Терпение — клоака боли, и терпеть нужно всё — терпеть не разжимая губ и не жаловаться. Терпение — плохо и гадко. Илье и Саше теперь это известно очень хорошо.       39. Сумасшедшая.       Его любимая — бесноватая, не в себе совсем, дикая, необузданная словно пантера перед прыжком, вихрь энергии и фильтр никотина в зажатый в пальцах, с копной красных волос на бледном лице и зелёными глазами. Его девочка самая лучшая. Самая неправильная, самая больная. Его девочка самая-самая. Потому что его.       40. Пьедестал.       Илья помнил как смотрел на лёд с вершины первого места. Остальные — разбросаны где-то по сторонам от него, и он смотрит с самой вершины. Под каждой ступенькой — имена, имена, записанные в группу риска. Страшны эти ступеньки были. Вызывало что-то дикое, больное, не радость совсем, ведь чёрт возьми, зачем всё это надо, ведь всё что останется от человека — что он сделала, не сделал, и эти самые буквы на ступеньках. Вот всё. Жуткий мир. Неправильный.       41. Обожание.       Всё, что он испытывает к ней можно описать одним, но очень красочным, сильным словом. Эти чувства сильнее его воли и сильнее разума, Илья обожает её и всё что с ней связано — практически одно и тоже. Обожание, одержимость… Саша сама вся такая… Словно слетела со страниц какого-нибудь фентази, а ведь и правда — фея какая-та. У Ильи доходит до абсурдных романтических желаний — целовать докуда дотянуться губы, поднимать на руки, с неё не слезать и лежать на коленях, видеть её смех и улыбку, пачкать губы в её помаде, звёзды в её глазах видеть нескончаемые. Он очарован, околдован, и чары снять не в силах как ни старайся. Он никогда не испытывал подобного ни к кому до неё. Илья не знал, что можно любить настолько сильно.       42. Нагота.       Когда рубашка спадает с плеч, Илья чуть ли не пугается синеватым оттенком кожи. Девушка бледная, худая, вся в бесконечных синяках, что трупные пятна напоминали, она — падала столько же, сколько и поднималась, если не больше, ведь она не та, у кого всё всегда получается идеально и с первого раза. У Саши были проигрыши и неудачи, ведь она человек, живой человек. Тазовые кости сильно выступают, глаза режет, когда тот прижимается губами к телу, зализывая каждую ссадину и ранку горячим языком, к прохладной плоти кончиком пальцев прикасается, и, кажется, под его руками она слегка теплеет, становясь тихой, податливой, такой совершенной для него. Ведь когда другие ищут Ангелов на звёздах, Илья нашёл её на этой грешной земле, вымазанной в людской грязи.       43. Идолы.       Слепая вера — чёрная отрава. Слепая вера — путь в никуда, в гигантскую пропасть, пустоту и нескончаемый мираж, иллюзию. Слепая вера — самое страшное в этом свете. Они оба слепо верили, возводя себе недостижимые желания достать до небес, слепо доверяя. Вот только… Один из них прозрел. А другая так и осталась в своей правде.       44. Ссадины.       В детстве — разбитые локти, колени, слезинки и крики. В детстве всё мазалось зелёнкой. Сейчас ссадин так много, что хоть карту составляй и наноси туда причудливые рисунки, все чешутся, зудят. Вот только ссадины сейчас на сердце и душе, сеточка из порезов и ран. И они хотят вернуться обратно в детство, когда на падения они смеялись.       45. Молитва.       Илья не верит в Бога, но молится, прикрывая веки чтоб тот дал знаки хоть какого-то выхода из наполненного гриверами Лабиринта. Саша не верит в Бога, но вслух умоляет дать им сил и научить справляться со всем этим. Саша на короткий срок получает что желала. Илья всё ещё молится. Возможно, когда то мнимые Боги и отзовутся.       46. Удушье.       У одиночества много разновидностей. Хуже всех то, что не даёт дышать. Душит и душит, жизнь поглощает, цедит по капелькам. И так хочется орать. Сдирать кулаки в кровь, бросаться на стены, и снова орать так, чтоб рвались голосовые связки. Безумие — очередное испытание. Херовое испытание. Саша душит лёд. Илья душит жизнь без Саши.       47. Крысы.       Жизнь, которой они живут — полна лжи и фальши, где все ломают друг-друга за надобностью. Она горит вся люминесцентными цветами — ядовитыми, искусственными, помпезными и приторными. Жизнь жестока, и чем раньше ты это понимаешь — тем лучше. Илья не переживал предательства до этого, но потом пошёл первый. Второй. После и третий. Злости, ярости не было — она пришла потом. Лишь непонимание и беззащитное удивление, когда ножи полетели один за другим. И тогда он научился отвечать. Саша вздыхает — Саша знала всех крыс и на что они способны. Крысы росли в гнили, ей и питаясь. Крысы использовали эту гниль. У Ильи кулаки сжимаются. Саша кладёт руку на ладони, качая головой. Крысы того не стоят.       48. Химера.       Химеры надвигаются со всех сторон, а они всё грезят о том, что невозможно. О счастье, о семье. Илья тихонько гладит её по волосам, касаясь макушки губами, прикрывая глаза, и много обещает, даже клянётся. Илья клянётся что когда закончат карьеру, их оставят в покое и они смогут жить обычной жизнью. Илья клянётся, что у них тоже будет семья. Илья говорит много, а Саша пытается верить. Илья пытается всё сохранить вне зависимости от других.       49. Нежность.       Всё то, что Саша может о Илье, является одним словом. Нежность переполняет с ним всё до краёв, нежность в прикосновениях к лицу, когда та зарывается пальцами в перекрашенные лохмы, а тот ладонью скользит по её животу. У неё — трепет на кончиках пальцев, когда та с осторожностью расстёгивает его костюм, и верх падает на пол с тихим шелестом. Илья целует глубоко, горячо и прерывисто, всё норовит притесниться посильнее. Саша допускает, что будущего может и не быть, но она учится за ним — она учится жить настоящим. Саша учится прошлое своё отпускать. Саша учиться. А Илья гордится. Ей гордится. И Саше нравится. Он нравится.       50. Демиург.       Они — создатели и творцы. Они — вершители судеб, оказавшиеся простыми пешками за шахматным столом. Они взвалили на себя роль Бога, и кажется прогнулись под тяжестью. Каждый из них мнил себя демиургом. Но каждый из них оказался всего лишь только человеком.