***

      «Чревоугодие — грех, мысли — пороки, слова — отвратительны».       Погожим сегодняшний день назвать было попросту невозможно. Ливень кончился двумя часами ранее, а пешеходов на улице так и не прибавилось. Содержимое сумки валялось на асфальте возле большой лужи бензина. Тяжело вздохнув, художница слезла со стула. Она убрала в сумку потрепанный кошелёк, зеркало и наушники, из которых теперь лилась вода.       — Вот же сука! — выругалась она, смахнув чёлку на другой бок.       Следом возникла тень, за ней раздался скулёж. Художница потерла виски и изобразила улыбку, смотря на незнакомку. Грубить не хотелось, но настроение было паршивым. На языке вертелось пару ласковых, пока она вытирала ткань от грязи.       — Извините, милочка. Не подскажете, где тут спуск на набережную? — спросила женщина, вынуждая обратить на неё внимание. Она была в желтом цветастом пальто и с лающей корги на поводке. От неё пахло дешёвыми духами, орехами и любопытством. Каким было любопытство на вкус? Удивительным. С большими серыми глазами, дрожащими руками и не затыкающимся ртом, прямо как у этой женщины. Пока художница складывала остатки мелочи в карман, женщина продолжала говорить, но слова почему-то не запоминались. Они текли сквозь пальцы, словно проточная вода с привкусом тины; россказни бывшего, что так яро желал быть услышанным, но оказался идиотом-изменщиком. Он был помешан на контроле, почти до абсурда, жалостлив к самому себе и окружающим, особенно к тем, кто говорил ему комплименты. Нарцисс. Художница мотнула головой. Воспоминания растворились, назойливость — нет. В правой руке у женщины была статуэтка — женское тело; а точнее, его часть. Возможно, это должно было олицетворять женственность, но было сплошным унижением. Ни головы, ни рук или ног, лишь сиськи и задница. Потертая, но золотая. Художница поднялась, указала на лестницу:       — Вам нужно спуститься здесь, — беспристрастно проговорила она. — Там увидите указатель и разберетесь, — она отвернулась, вновь уделяя внимание важным вещам. Взяв в руки карандаш, она легкими штрихами наметила силуэты.       — Ты опоздал.       — Как обычно. Ты тоже.       Художница затаила дыхание, прикусила губу от нетерпения. Разговор был тихим, обрывки фраз — не более, — касались её ушей. Молодая пара приходила сюда по воскресеньям, выходя из церкви и задерживаясь на остановке, но никто из них не садился в автобус. Девушка периодически смотрела на табло, смеялась и оглядывалась. Священник хмыкал, смеялся и цеплял край рясы пальцами. Картина была странной, но притягательной.       «Мазки краски легли бы хуже», — подумала художница, надавливая на кончик карандаша. Рука скользнула по листу, пальцы растерли ткань. Художница взяла ластик и сменила брюки на платье. Девушка была невысокой, всё время задирала голову.       — Я думала ты хотел бросить.       — Пока не решился. Подкуришь?       — Подкурю.       Палец чиркнул по колесику, появилось пламя. Девушка прикрыла рукой зажигалку от ветра. Священник затянулся, поцеловал девушку в макушку и отстранился, опершись о стену.       — Всё ещё пишешь статьи?       — Делаю вид.       — Я тоже.       Обычно они обсуждали религиозные статьи, что публиковались в местной газете. Там раскрывались темы поиска собственного «я», семейных проблем, тревог и лишений. Автор статей призывала людей ходить в церковь, а именно, определенную: на широкой, каменной улице, по правую сторону от городского сада с бегониями. Автор всегда подписывалась прописной Д, избегала нецензурной брани. Писала много, красочно, делясь личным и открывая читателям себя. Порой, её публикации носили смутный характер, напоминающий поток мыслей, которые пролистывали, отдавая предпочтение сплетням. Непонятно, зачем их тогда публиковали?       Одна из последних статей гласила:       «Быть жадным, — не плохо. Нужно лишь уметь раскаиваться. Вера, данная людям, приходится не каждому по вкусу. Кто-то находит её горькой, склизкой и вяжущей рот; кто-то пламенно-сладкой, что сводит язык…       Желание откусить становится необузданным, а сочащееся сладостью яблоко — донельзя ароматным. Так и хочется впиться зубами, сожрать, поглотить до последней капли, чтоб сок тёк по подбородку, немели щеки и горел язык. Выплюнуть и расплакаться, — потому что подавилась. Попалось червивое».       Внизу листа сегодня не стояла подпись, не было фотографии. Художница не покупала газет, но отказываться от новостной ленты, что падала прямо в руки, когда их разносил почтальон, — было грешно. Ей нравились статьи про диких животных: лис или волков. Она не отличалась особым вниманием к религии, но любила людей.       «Ни разу не видела её на еженедельной ярмарке», — подумала художница. Она часто рисовала на площади, по вторникам; как раз во время благотворительной ярмарки. Ей нравился вторник: толпы людей, дети, что интересовались красками, кистями, да всем подряд, что она только могла дать им! Ей нравилось слушать, как пел хор, смотреть, как ладони прижимались друг к другу в молитве. Прижатые тела имели схожий вид, но по сути были далеки от случайных касаний. Посигналил велосипедист.       Сегодня священник принес маленькую бутылку вина, пару кексов в крафтовом пакете, шоколадных.       — Был у матери.       — Поговорили?       — Херня. Просила бросить пить, говорила, что Бог накажет.       — Она всегда так говорит.       — Знаю.       Художница не рылась в грязном белье. Она просто стала свидетелем. Пару десятков раз. С кем не бывает?       О самом священнике было написано немного, в отличие от его семьи. Мать — религиозная фанатичка, что чуть ли не билась лбом об пол, когда старший сын начал пить, затем курить и шляться по девкам. А кто мог ему запретить? Он и так всё детство провёл в монастыре вместе с дядюшкой, заучивая библию и дыша свежим горным воздухом; перебиваясь остатками хлеба и неустанно молясь. Когда ему нужно было засматриваться на девочек, драться или учить матерные словечки, он грезил о Еве. Единственной женщине, которую видел он в период бурлящих гормонов. Втихаря, спрятавшись в каморке, он смотрел на иконы и гладил себя. Сейчас подобное уже не возбуждало, разве только в моменты исповеди, когда перед ним становились на колени. Его тёмные волосы, уже отросшие до плеч, пахли ладаном и красным креплёным. Девушка часто касалась его волос, закручивала концы на пальцах, нюхала их. Удивительно, как на протяжении мессы никто не замечал этого запаха? Люди предпочитали умалчивать, подкупленные искренней улыбкой? Возможно. Отец священника был не лучше: влиятельный бизнесмен, алкоголик, инфантильный лжец, забывший сколько всего у него было детей. Он не был инициатором выбора будущей профессии и уклада жизни сына, но не стал за него вступаться, когда за это взялась его мать.       — Не знаю, хочу ли втягиваться в это, — сказал священник, стряхивая пепел; его чёрные глаза устало пялились в одну точку, пока он делал новую затяжку.       — Ты уже стоишь в рясе, — девушка натянуто улыбнулась, заправила прядь за ухо, её взгляд оставался печальным. Она смотрела на свои пальцы, теребила недокуренную самокрутку.       — И курю траву, — он улыбнулся в ответ, поднял её подбородок и выдохнул дым в её губы. — Думаю, не ради красивых шмоток ли я тут? Вера, религия, мать его, — он замолчал, всматриваясь в её лицо и улыбнулся снова. В одно мгновение обхватил рукой её затылок, по привычке потрепал по щеке, совсем легонько. Погладил по волосам, прижался бедрами к бедрам, толкая к стене. — Целибат звучит как ад, — прошептал он. — Ты хоть представляешь, как хочется трахнуть тебя в исповедальне? — его губы нашли ее шею; он не удержался — лизнул. Обхватил ладонью её грудь, дернулся, будто желал просунуть руку в декольте, коснуться голой кожи. Потерся носом о шею, зажал меж зубов кожу и щелкнул языком, прежде чем отстранился.       — Хочешь чтоб картина свалилась на нас посреди секса? — спросила она, усмехнувшись и протянула руку священнику. — Зайдём?       Двое скрылись в тени. Сцена закончилась, художница отложила карандаш и потянулась на стуле. Прохожие всё также слонялись вокруг, но никто не интересовался ни искусством, ни ручными работами, что художница отдавала считай даром. Не прошло и получаса, как они вернулись вместе с третьим человеком. Тот был радостный, сжимал в руках блокнот и быстро говорил.       — Возьмётесь за нашу свадьбу? Я понимаю, что Вы, должно быть, заняты и так. Но, понимаете, — парень запнулся. — Для меня будет честью, если такой молодой священник проведёт венчание. Вы — человек, на которого хочется равняться. Когда я посещаю Ваши мессы, мне кажется, что это Ваше призвание — помогать людям, — парень нервно рассмеялся, салфеткой стёр с лица пот. — Я не подлизываюсь, Отец. Просто… Каково это, когда вера исходит из глубины души?       Ответ художница не услышала. К остановке подъехал автобус, да так и остался стоять там. Водитель вместе с оркестровой группой травили байки об Иисусе и кресте. К счастью, этот идиотизм закончился скоро. Художница подняла взгляд со скетчбука. Голоса были слышны вновь.       — Всё-таки бог, да? — спросила девушка, смяв пакет из-под кексов и выбросив в урну.       — Нет, — хмыкнул священник и протянул ей косяк.       Художница усмехнулась, мазнула карандашом, — хотела добавить подпись. Грифель треснул и раскрошился.       — Это наказание? Хорошо, я больше не буду подглядывать, — с иронией сказала она, но креститься не стала. — Пока что.