Начало и Конец

Решительно нет ничего безрассуднее, чем предполагать, что добро могло бы существовать, если бы тут же не было и зла.  Аттические ночи, книга VII Она знала, что к ней скоро придут. Однако, когда наступит срок, это пресловутое «вот уже, почти», логика не подсказывала. Но с ней говорили ощущения. Быстрее, чем она предполагала. Скорее, чем хотелось бы. Выйти с чашкой горячего, как жерло ада, кофе на балкон и взглянуть на Петербург, купающийся в солнечной пыли рассвета. Он позолотил доходные дома, дворы-колодцы, мощенные проспекты лучше всех ювелиров Фаберже. Тени зданий в этом блеске небесной славы в громкой тишине шести утра казались не естественными очертаниями предметов, но призраками былых дней, размытых и стертых кровью революции и перестроек. Ей стало грустно. Не за себя, за город. «Отчего раньше строить умели красиво, даже если здания предназначались для утилитарного пользования? А сейчас мы совсем не заботимся о том, что оставим после себя. Словно тот двор Людовика XV со своим знаменитым: Après nous le déluge . А ковчег, как известно, не во время потопа строят», — кофе жгло гортань, а размышления уже казались и логичными, и нелепыми до абсурдности. Пытаюсь успокоить себя? Перед встречей с Дьяволом? Тоже самое, что подпалить себя спичкой перед тем, как взойдешь на костёр. Восхитительная глупость, моя дорогая … Она отогнала надоедливую муху незлобным жестом левой руки. В правой застыла чашка чёрного кофе с пушистым слоем корицы поверх жидкой тьмы. На ней происходила пляска утра. Ох, как чудесно нежится в тепле, радости, холоде рождения нового дня, когда знаешь, что до последнего осталось двести шестьдесят пять дней. Сто минуло. Невольно потянулась к голубым в белую клетку ночным штанам. Приподняла кончиками пальцев ночную рубашку, принадлежавшую неизвестному мужчине размера эдак 60, если не больше. В секонд-хенде, как в образцовой больнице, не разглашают данные о сдавших свои одеяния в добрые руки. Купила ту, что подешевле. Да, великовата на две вечности, но да чёрт с ней, этой обнажённой грудью. Кто увидит в такую слепящую рань, на тринадцатом этаже, балконе, ограждённом серым бетоном и ржавыми перилами? Пачка «Marlboro» приятно отягощала руку. Она водрузила маленькую фарфоровую чашечку на достаточно широкий для подобных манёвров парапет, и, пока возилась с зажигалкой, смотрела, как умирает дым в розовом золоте облаков. «Интересно, когда заберут мою душу, я… также исчезну? Как эта тонкая струйка от жжёного пес знает, чего, но не табака уж точно», — она вернула себе кофе, дополнив его крепким десертом. До того памятного дня не курила вообще. Даже стороной обходила любителей подымить против ветра на остановках. Только Ленка внесла коррективы в её размеренную реставраторскую жизнь… Увы, этот кракелюр уже никак не исправить, сколько мастерства и познаний не примени. Она зажмурилась. Помнит, как нашла подругу на Новодевичьем кладбище. Благо, та была достаточно умна хотя бы для того, чтобы поделиться с ней знанием о некоей лазейке, через которую Ленка попыталась и её затащить на этот безрассудный ритуал. «С какими мракобесами ты связалась на сей раз?» - она удержала между стиснутых на столешнице пальцев желание треснуть подружку, мирно попивающую «Жигулёвское», как дама восемнадцатого столетия шампанское в кристалле бокала. Рыжеволосая сумасбродка совершенно ничего не смыслила в вопросах охраны своего здоровья и её спокойствия. — «Тебе не хватило прошлой связи с якобы декаданс-готами, которые на проверку оказались стайкой накрашенных маминой тушью маргиналов? Каких умственно одарённых прогульщиков ты повстречала теперь?» Ленка усмехнулась покровительственно-снисходительно. Желтая жестянка каруселью описывала круги над потёртой клеенкой в желто-белый квадрат. «Ой, ну ты зануда, конечно, невыносимая, Марья Болконская. Как я ещё терплю твоё нытье, не представляю…» «Знаешь, Наташенька Ростова, вообрази себе на минутку, кто твою задницу вытащил тогда из сырого подвала, кишащего нариками, как болото комарами?» «Ой, да один раз такое было, что ты начинаешь, в самом деле…» «С наркоманами — да, с готами — два, с подвалами — после десятого раза нашла бесполезным вести подсчет твоем безрассудству», — она держала свою любимую маленькую фарфоровую чашечку, смотря не на раздражающую, практически изрывающую спокойствие на куски, ухмылочку той, которая сначала была соседкой по квартире, а затем перешла в ранг подруги, со всеми прилагающимися полномочиями и вольностями. Взгляд скользил по волне лазурной ленты, увитой нежной гирляндой роз. Потрясающий узор. — «Зачем ты ввязалась в эту авантюру с ритуалами?» «Просто так. По приколу», — Ленка потянулась к сухим цветам печенья. Застывшая аккурат посередине бусинка джема пленила блеклый солнечный луч. «На чистоту говори. Решила, что найти хорошую работу можно при помощи вмешательства извне?» — она запила сухую сладость обжигающим кофе. Хотя бы он привносил ясность в безнадежную сюрреалистичность ситуации. — «Я тебе говорю, давай я поговорю с господином…» «А я тебе говорю, иди ты на фиг, а господин на хуй. Ну хватит иметь мне мозг! Не буду я нюхать краску до пенсии или инфаркта», — подруга огрызнулась беззлобно, скорее для порядка. Без зазрений совести запила печенье пивом. Остатки сладости крошились золотым песком на потёртую клеёнку. — «С работой в наше время даже черт не поможет. Нет… никакого, блять, смысла в моем желании. Просто хочу поржать с чуваками, одевшись, как аниматор на дешевенький корпоратив клуба почитателей готических романов. Вечно ты во всём ищешь смысл…» «А ты его не находишь…» — она закусила странную, чувствительную нервозность и волнение драже в молочном шоколаде «Белочка». — «Пойми же ты, Лен, нельзя вечно испытывать нервы Фортуны на прочность. Её расположение — это мнимое благополучие одного дня, что испарится с рассветом следующего, могущего стать роковым…» Рок — страшное понятие. Мощь, заключённую в трёх буквах, она познала в то мгновение, когда рукав песочного пальто зацепился за кладбищенскую ограду. Те несколько снятых прутьев, о которых ещё не пронзали монахини Воскресенского Новодевичьего монастыря, стали её порталом в мир замершего времени. Карманный фонарик прорезал тьму, растекшуюся между тяжёлых, плачущих ветвей и старинных могил. Ей чудилось, что бешенный стук сердца способен разбудить и сторожа, и монахинь; не шелохнулись даже вороны на ветвях. Подошвы старых полуботинок смяли листья, разломали ветви. Близкая ассоциация с хрустом костей въелась под кожу и не давала ей покоя. Хотя, душа её пребывала в постоянном волнении, учитывая, что Ленка практически в полночь помчалась с подозрительной компанией отвоёвывать билет в изолятор временного содержания. Она уверяла… она клялась себе, что страх за отношения беспутной с законодательством заставляет ноги нести обременённое сомнениями тело в пасть сырой осенней ночи. Она капала за воротник недавно прошедшим дождем. Поскорее бы всё закончилось… Но ведь не зря основатель антологии, один из тридцати шести Бессмертных поэтов Японии, Ки-но Цураюки писал, что: О, этот храм святой, Где я молился так неосторожно, На пагубу себе… Грустно, как подумаешь. Сбудется по твоему слову. Она невольно вспомнила эти строки, ощущая, как каждое слово впивается иглой пота в поры кожи. Тени мраморных крестов, бронзовых статуй, тронутых величественным разрушением усыпальниц следили за каждым её шагом, осторожным, но недостаточно, чтобы чёрные полосы не следовали за ней по пятам. «Почему здесь так много ворон? Я понимаю, кладбища они любят… но то действующие. Там родственники на могилках оставляют еду какую-нибудь… Что им, в таком количестве, тут ловить?» — горло свитера вдруг стало казаться петлёй виселицы, затягивающейся на натянутой шее всё туже, смертоноснее… О, поклясться можно, что птицы смотрят на неё! Молчаливые, точно сами литые из металла, они застыли на потерявших летний блеск ветвях, и среди этого обнажённого гротеска, следили за каждым шагом, серебристым облачком пара, вырывающимся изо рта. Пить хотелось нестерпимо. Кажется, оно… Да, воистину, впереди раскинул поблёкшие крылья бронзовый ангел. Его рука, обглоданная коррозией, мрачной стрелой указывала на мраморный саркофаг генерала от артиллерии. Отблески огней свечей плясали дьявольским хороводом на резном кружеве камня. Срываясь, блики капали на ограду, стекая по низкому заборчику до того момента, пока окончательно не погасали в сырой траве. Там же стояли свечи и фигуры в чёрных балахонах. Точно дешёвая постановка второсортного голливудского ужастика. Она поддалась минутной иллюзии спокойствия, этой неподвижности, сковавшей кладбище. Однако морок рассеялся, когда разум возобладал над первым впечатлением. Она заприметила, что призывающие адского короля Баала молчат. Компания горе-колдунов казалась мрачным продолжением композиции надгробия, с которого на них с печальным сожалением взирал сидящий ангел. «Нет… так не должно быть… Слишком… спокойно. Подозрительно. Я… не слышу ветра… и шелеста листвы под ногами», — двинуться — нет! Легче перейти Альпы, чем пошевелиться в то мгновение, когда холод страха, жар волнения, лихорадка работы мысли смешались, сплавились, застыли в самом первобытном из чувств. Ужасе. Тихом, безмолвном. Таком же, как мир, в котором пламя свечей уподобилось воску. Может, ей уже мерещится то, чего нет? Она хотела бы верить в иллюзию, но истина предстала перед ней высокой фигурой. Единственной живой субстанцией в окружении мрачных декораций смерти. Только едва ли силы её воображения и всего словаря Ожегова хватило бы в этот момент, чтобы описать этот силуэт. Единственное, о чём она могла с уверенность сказать, — он был непомерно высок. Его макушка задевала средние ветви клёна, омывающего сухими слезами магический круг. Голос, грубый, как трещащий под ударами кувалды камень, разбил ненастоящее безмолвие: — Жалкие глупцы, не стоящие моих сил… Что сотворить с сим отребьем я должен, дабы более не нарушали вопли ничтожных моего покоя? Она увидела тьму, ставшую подобием огромной ладони с длинными, как кинжалы, пальцами. Странные, не знакомые её замыленному ужасом глазу, письмена оплетали запястья и вились выше, словно надписи, выбитые на пожелтевшем камне храма древнего народа. Не успев опомниться, она моргнула, но одна фигура в балахоне исчезла. «Где?» — моляще взвопило сознание. «На земле…» — подсказал разум. Глаза встретились с озером черноты, смешанным с багрянцем крови. Если бы только она могла пошевелиться, то упала бы в то же мгновение. Однако невидимая сила держала её крепко, точно преступницу, которой ещё предстоит взойти на лобное место. Вена и мысль пульсировали в голове: «Хоть бы не Ленка…» Ей предстояло недолго взирать на это жестокое представление. Голос, другой, в пику услышанному — бархатистый, даже подозрительно успокаивающий, пронёсся по кладбищу, точно трель фургончика мороженщика, свернувшего очевидно не туда. — О, мой Сатана, неужели Вы выбрались из нашего пламенного курорта, чтобы обезглавить парочку и без того безголовых человечков? Ну, великий господин Баал, это же совсем недостойное развлечение! «Я сошла с ума? Укололась кем-то брошенным шприцем? Хорошо, если это так…» — контраст слишком разителен, чтобы сознание успело приспособиться к резкому изменению. Ей казалось, будто её из горячих источников Кансаи тут же перекинули в снега Сибири. Тем временем, в проходе, образованном накренившимся кленами, между низкими оградами и крестами шествовал мужчина, сотканный из тьмы и элегантности. Длинное пальто, вполне современного кроя, разлеталось продолжением ночи. На груди белела рубашка, запертая в клетке темно-бордового жилета в тонкую черную полосочку. Его заплетенные в низкий хвост волосы качнулись, когда этот… индивид поклонился. Насмешливо, но всё же с почтением. — Габриэль, твоё пустословие возмутительно для слуха. — Работа у меня такая, метать слова в воздухе и на пергаменте, — названный Габриэлем выпрямился, и так он едва-едва дотягивался до груди собеседника, хоть сам и был высок ростом. — Потому иди и прилежно исполняй её, только не в присутствии моём, — Баал не удостоил нижестоящего, — как для себя определила она, — даже мгновением взора. Вытянув руку в сторону, он тут же положил конец жизни ещё одного «колдуна», чья кровь не обагрила острия когтей. — Увы, я бы с радостью, в этом можете быть уверены, но Владыка просил передать Вам этот свиток, а я всё не мог отыскать Вас. — Не терплю гостей. — Вот, я тоже, а приходится… Прошу, — Габриэль протянул блестящий алый футляр в поклоне. Баал принял облаченную в бумагу просьбу с бессердечным безразличием: в нём не было ни снохождения, ни высокомерия. Он возвышался над этими человеческими страстями. Она ощущала это буквально кожей, горящей в холодном воздухе, высушенном от времени. Даже стука сердца — и того не слышно. Может, и не только из-за древней силы. Пожалуй, ей просто неимоверно, до удушения мыслями, молитвами и жаром страшно. Бронзовый ангел тянул к ней руку, словно пытаясь ей помочь. Бежать. Да, наилучший исход. «Без Ленки не уйду», — только намерение твёрже мрамора, из которого вырезали саркофаг имперского генерала. Однако, к своему всепоглощающему ужасу, она увидела рыжую паклю волос, выбивающуюся из-под капюшона следующего «колдуна», который должен пасть в неподвижную безвременную черноту от непримиримого острия безжалостной руки. Вторая держала алый пергамент, в который растекся футляр, стоило Баалу лишь произнести нечто, воспламенившее листья над головой Габриэля. Тот поспешил потушить пламя рукавом пальто. — Обязательно же устраивать шоу… — Твой язык гореть будет, коль не найдет он места за зубами, — радужка глаз того, кому поклонялись финикийцы, блеснула расплавленным золотом. Это полторы секунды отделили плоть от стали. — Главное, чтобы эти самые зубы нашёл… — помощник, либо же секретарь Владыки филигранно смёл пепел с плеч. Она поняла, что этот шанс ей дарило… даровала сама Преисподняя. Пусть. Главное, чтобы Ленка не растеклась лужей крови под грудой собственной плоти. — Молю!... Постойте! — свой голос рассеялся в стылом мраке как отзвуки хора в интроита знаменитом Реквиеме Моцарта. Справа мелькнуло чёрное лицо ангела, слева огненные пряди волос подруги, а впереди ботинки Габриэля. Она упала ему прямо под ноги. — Ну, я-то стою, да и великий господин никуда не бежит, насколько мне не изменяет зрение, — секретарь склонил голову на бок, и его низкий хвост, точно чёрная змея, повис над землей. — Такого числа глупцов давно не доводилось мне видеть. — Согласен, великий господин, демонопколонники разбушевались к зиме. Видимо, наслаждаются перед тем, как впасть в спячку. Снег ведь тушит свечи, а по льду мелком не поводишь. — Я-я-я… не из этих… — слова осели паутинкой пара на кладбищенской мороси травы. Почему-то ей захотелось, иррационально в сложившейся ситуации, но тем не менее оградить себя от возмутивших покой инфернальных духов. Сжатые кулаки обнимали почву, тело льнуло к прародительнице. Только воля, она в стальной хватке держала её между затянутым небом и стылой землей. «Нужно… непременно… убедить!..» — мысль подгоняла, но упрямый голос терялся в глубине её существа, и в голове слышен был лишь отзвук, эхо внутреннего монолога, сгнивающего в мозгу, как семя, брошенное в отравленную почву. — О, значит вы не поклоняетесь великому господину Баалу? — обладатель дорогих чёрных оксфордов обогнул её, точно прохожий лежащего пьяного. — Тогда, позвольте для статистики узнать, кому решили заложить бессмертие? На поклонницу Асмодея вы не похожи, уж простите… Но, как говорили мои друзья-экзорцисты, в каждой монашке скрывается та ещё дьяволица! Габриэль перешагнул низкую ограду. Не знающий стеснения, он с нечеловеческой лёгкостью запрыгнул на мраморную крышку саркофага. Она, скрывая глаза за шторкой волос, видела, как изящно переплелись длинные ноги над давно не кошенной травой. — Хм, дайте-ка подумать… Астарот! Ну да, конечно же, книжница! Нужна Александрийская библиотека в голове? Или решили садик Цезаря на заднем дворике разбить? — его явно забавляла ситуация, и, была бы та иной, то она бы нашла его остроты весьма забавными. Однако ни ей, ни Баалу подобные разящие комментарии не красили времени. Тот, в чьих руках находилась полная проблем и страданий жизнь Ленки, явно не имел интереса в последующем завывании пустословия нижестоящего. Она ощутила неблагоприятную перемену по едва уловимому напряжению его молчания, что искрило в пылающей атмосфере, как металл, нашедший камень. Оттого, не ожидая ни секунды, ни отвлекаясь ни на миг, она поддалась вперёд. Её объял мрак столь ужасный, что, казалось, она добровольно сиганула в заледеневшее озеро. Голос обрёл силу в отчаянии; решимость в страхе. — Великий господин! Прошу! Пощадите её… их! Недостойных… Со стороны Габриэля раздался лихой свист бывалого охотника. — Лилит всемилостивая… этой юной особе и настойки нашего дорогого эскулапа не нужно, чтобы потерять рассудок. Баал как будто и вовсе не был удивлен. Только серебряное остриё затронуло не белизну шеи, а спутанный огонь волос. Она видела, как, падая, горели пряди. — Отчего же должен я проявить снисхождение к глупцам, возомнившим себя достойными призывать богов? Если бы только она знала правильный ответ… когда на кону — жизнь. — Они… не могли уразуметь, что попытки их… возымеют успех… Собственный шёпот казался тихим шелестом лапок паучка, пробирающегося сквозь заросли мокрой кладбищенской травы. Смотря на мохнатое тельце крадущегося сквозь безвременье и тьму, она невольно испытала зависть, как если бы сама желала облачиться в любую форму, нежели ту, в которой предстала перед одним из сильнейших адских господ. — Они просто… люди… не понимающие, что творят… Её будто отбросило в сторону, хотя руки продолжали сжимать мокрые ворсинки. «Что так содрогается в груди?» — мысль сочилась холодом осознания: душа. Тенета мрака опутали её быстрее, чем до ушей долетел комментарий Габриэля — тихий, но намеренно недостаточно, чтобы утонуть неуслышанным в ночи: — Я уже лет… сто таких безрассудных не встречал. Баал стоял рядом. Не нужно набираться наглости и глупости, чтобы смотреть вверх — исход известен. Его подсказывает внутренний голос, сдавленный, преломленный неописуемым ощущением, когда хочется бежать, но плоть и кости слишком тяжелы и неподвижны, чтобы хотя бы шелохнуться. Она зажмурила глаза. Нечто холодное и скользкое лизало руки. Морознее льда, более жидкое, чем вода. — Дерзаешь ли ты, человеческое создание, уверить меня в том, что тобою движет разум, а не сиюминутная храбрость, тут же обращающаяся во прах? — он говорил над головой, где простирался купол кривых ветвей. Его голос раздавался справа, оттуда, где бронзовый ангел с застывшими крыльями тянулся к Габриэлю, осквернявшему неуважением саркофаг. Она слышала его слева, где чадили ритуальные свечи и застыли, не дыша, горе-колдуны с её подругой. Ленка, во что ты меня опять впутала… Однако, справедливо ли так утверждать, если?... — Это решение — обдумано… Я действую сообразно… разуму… Душе, желающей спасти мою подругу… Нечто хриплое каркнуло над головой. В следующее мгновение она ощутила ледяное эфемерное прикосновение к груди, там, где билось сердце. Слоев шерсти пальто и свитера будто и не существовало вовсе. Казалось, они были не более, чем шелухой, скрывающей мякоть. Ту, к которой тянулась тьма. — И ты находишь себя вполне готовой принести её на жертвенный алтарь, дабы испросить прощения и милости для глупой девицы? Её придавили к стылой земле вопросом, на который естественно хотелось ответить «да», пока разум вливал в рот всевозможные варианты отрицания. Эти слова, словно пойманные птицы, жаждали свободы, света, который таится в значении замечательного существительного, весьма сомнительно существующего в природе. Свобода. Выбора. Совести. Воли. Всё это у неё имеется, с избытком даже. Оттого и мучительно сложно. До такой степени, что ей захотелось подорваться на слабые ноги и ринуться в густую тьму Петербурга. И гори оно всё… с чёртом вместе. «И мною в том числе», — она упала под весом обвалившихся на неё эмоций, чувств. — Да… да… Берите… Только Ленку… Оставьте в покое… — хрипотца утонула в бархатистом смехе самого красивого голоса, который ей когда-либо доводилось слышать. Он как будто обещал спокойствие одним своим звучанием. Она обессиленно повернула голову. Кроны всё также раскачивались чёрной паутиной над разрываемой болью головой. Луна, появившаяся из ниоткуда, пролила платиновый свет на бронзового ангела, тянущего руку в сторону третьего демона. Его появление погасило свечи и развеяло неподвижность мучительного безвеременья. Габриэль уже стоял на одном колене перед тем, чьё имя, зачастую произносимое с непростительным пренебрежением, известно каждому. Она догадывалась о личности, принявшей облик высокого мужчины в длинном чёрном пальто. Сердце пронизывала мысль о неправильности происходящего, химерной иллюзорности, которая должна исчезнуть, стоит лишь пожелать проснуться. Но она не могла. Реальность беспробудна. Баал лишь мазнул кивком. Он — слишком древний и почитаемый, чтобы раболепно выражать покорность иной воле, кроме своей. Но тот не гневался. Отнюдь. Весь его облик выражал спокойствие покинутого Рая, затянутое чёрным смогом ночи. Платиновый луч освещал лицо, но не касался, а проходил вскользь. Словно вода по гладкой поверхности зеркала. Крупицы света застывали на долю мгновения, очерчивая острые черты лица. Скулы, нос, лоб и даже покрытый черной бородкой подбородок, казались вырезанными из мрамора, оточенными в мастерской умелой рукой скульптора, но не жизни. Для неё в его обличии было слишком много неправдопобоно-идеального. Оттого и притягательного. Шелест шепчущей листвы утих, как и шуршание шумящего в ветвях ветра. — Воистину, оставьте в покое этих смертных дурачков. Не к статусу вам так гневаться на кучку безобидных малышей, — Люцифер, — она предпочла в голове именовать его одним из самых известных имен, — рукой обвёл полукруг личностей в капюшонах. Материальная ладонь казалась сотканной из самой вселенской тьмы. Она приобретала очертания лишь в пыли луны, развеянной крупицами света по надгробиям и блестящей жемчугом росы траве. Золотые глаза Баала сощурились практически издевательски. Казалось, он видел сквозь завесу шутливых слов истинный смысл. — Радуйтесь, что вас ещё помнят. — Зато о вашем существовании не забывает последний раб. Нет гордости в том, чтобы быть притчей на устах у неодарённых никаким благом, кроме живота. — Таков уж этот род. Не мы его создали, не нам о нём горевать. Не правда ли, Габриэль? — Люцифер жестом сюзерена приказал демону подняться. — Всё верно, Владыка. И своих забот хватает, чтобы о всякой букашке переживать. — М, касательно букашек… Она ощутила тоном, проникшем в самую сердцевину сущности, сжавшейся в болезненной мольбе, он подразумевал именно её. Тело заледенело от крепких объятий Геи , кожа намокла от её ледяных слёз. Но у неё даже не возникало мысли подняться. Во имя всего святого, зачем?... Чтобы тут же опуститься на колени, словно последний невольник? — … Баал, отдашь мне эту душу? Её приговор был вынесен будничным тоном, каким обычно обсуждают не трогающие за живое утренние новости и погоду за окном. — Её ценность в искренней жертвенности. — Забирайте тех пленников, которых мне приволок Абаддон. Скверна ещё не коснулась их. Полагаю… — голос неумолимо приближался, расстилаясь над головой облаком, обещающем бурю. Она ощущала нутром, что он склонился над её безвольной плотью, нужной ему не больше, чем скорлупа. Мрак, уже начавший застилать изнутри ледяной паутинкой тумана, волновала лишь сердцевина. — … эфирный свет куда более любопытен для вашего досуга, нежели душа, пусть и чистая, но всё же принадлежащая какой-то смертной? Она содрогнулась от густого, точно смог, смешка, как от удара кнутом. — Ценней мне мучения равных, нежели рабов, это так. Я уступлю вам из знания о вашем пристрастии к совращению душ людских. — Да, водится за мной такая слабость. Страдания ангелов давно прекратили насыщать мою душу сладостью мести… — его речь обвила голову болью впившихся в кожу шипов терновника, в котором притаилась змея. — … они же мои братья, в конце концов. Не правда ли, милая, горестно смотреть на мучения ближнего своего? Язык слишком тяжёл от непроизнесённой мольбы, а во рту рассыпалась безводная пустыня. Она ощущала холодные капли на щеках, и всё никак не могла понять, слёзы это или просто роса. *** Перебирать воспоминания, всё равно, что пересматривать обложки старых книг, периодически заглядывая глазком между страниц — выхватываешь отдельные эпизоды, но все они проносятся мимо разнообразием потускневших цветов и жёлтых листов. Утро — такое же нысыщенно-блеклое. Приятно купаться в этой пахнущей тёплым асфальтом свежести, запивая гнилую горечь прошлого кофе, идеально дополняющем прогорклость некачественного табака. Она всё так же подпирала спиной обшарпанную серую стену, когда раздался предупредительный стук шагов. Былой страх уже не властвовал над душой, которой завладела привычка. — Услышала зов праматери? — красивый, зачаровывающий голос так чужд неприглядности изнурённых годами и отсутствием ремонта блочных строений, но, вместе с тем, как-никогда более идеален для рассыпающегося отдалённым криком чаек утра. — Нет, я не подражаю Еве… Просто майка великовата, — она в очередной раз поразилась сквозящему в собственном существе безразличию к ужасу, который столь естественно должна она испытывать от близости к главной опасности для её бессмертия. Однако очередной глоток кофе растворил всякое желание философствовать. — Полагаю, поправить её не составит особого труда, — он устроился рядом, прислонившись к стене и заслонив собой свет. Чёрные глаза выражали пустоту. Зеркало этой души — темнее ночи. И проникнуть в эту глубину у неё не было ни малейшего желания, ни надежды на хоть какой-то успех. Разрезы морщин придавали возраст лицу, итак выглядящему отнюдь не молодо. Тогда, на Новодевичьем, она не смогла как следует разглядеть того, кто отныне держал в крепкой хватке основу её сущности. — Нет, конечно нет… — зажав между зубами сигарету, она прикрыла грудь, а затем, после затяжки, поинтересовалась: — Я просто полагала, что Вас это не смущает. — Разумеется. Но отвлекает. Не зря же ваши богословы именовали женщину — сосудом греха, — Люцифер филигранно издевался, это было очевидно, но и смешно. Она заметила, что чёрный пиджак был идеально прилажен к бордовой водолазке. — Видимо, у вас там женское царство, если брать во внимание, что все грешники попадают в Ад. — О, отказа в женщинах нет, поверь. Как и в мужчинах. Детей только вот нет. И не нужно, и без того тесновато живётся, — ленивый взгляд упал на заметно поредевшую коричечную пенку, оседавшую пылью на белом фарфоре. — Ты совсем не умеешь варить кофе. Она со смехом погрузила окурок в пепельницу, притягивая чашку ближе, как будто её собеседнику был толк в том, чтобы её забрать. — Не ожидала услышать подобное… от Вас. — Полагаешь, процесс приготовления кофе слишком сложен, чтобы столь древняя развалина, как я, имел возможность его постичь? — Люцифер смотрел на Петербург так, как глядел на неё или рассматривал поредевший покров корицы на кофейной темноте. — Скорее… человечен. Вернее… — она смотрела на чёрную тень, растекающуюся за её спиной, точно нефть, пролитая на засыпанный снежной пудрой лёд. Пятно приобрело форму крыла, растянувшегося вдоль всей стены. Главное, не выдать мечту увидеть их воочию. — … человечески ориентирован. — Не сказал бы. Я выпил и даже не умер. — А разве Вы можете? — Пока существует свет — нет. Люцифер всё-таки отобрал у неё чашку. Сопротивляться бесполезно. Возможно, опасно. Да и не хочется. За его реакциями и действиями наблюдать так же интересно, как и делать научные открытия. «Генрих Крамер позавидовал бы моей возможности узнать более о том, чем он фантазировал; и разгневался бы не на шутку, когда бы понял, насколько мне не хочется выведывать все подробности… заранее», — её мысли улетучились вместе с вскриком, когда между её ног протиснулся самый настоящий волосатый чёрт! Он важно, как лакей в расшитой золотом ливрее, прошёлся по разбитой голубой плитке балкона. Над ним, точно захваченные у врагов штандарты, развевались розовые и голубые простыни. Чёрт изящно поклонился, просопев ворчанием глохнущего паровоза: — Что изволите-с приказывать, Владыка. — Доставь-ка нам из Италии, Нерон, две чашки хорошего кофе. В Неаполе не так плох коррето. Даме, в этот сосуд, попроси добавить поменьше бренди, — Люцифер кинул посуду, а чёрт её ловко поймал хвостом. — Мне побольше. — Всё исполнится в лучшем виде. Прошу-с разрешения уйти. — Беги, — взмах руки, и безобразное, но всё же весьма любопытное существо растаяло в светлой пустоте. Она ещё какое-то время пыталась прийти в себя и найти слова, могущие описать ту степень удивления и восторга, которой достигли эти эмоции при виде невероятного зрелища. «Хотя… будто сам Владыка Преисподней на балконе девятиэтажки уже есть не нечто… сверхъестественное», — она позволила себя упасть в забытье раздумий, позабыв, как опасно это делать поблизости от того, для кого не существует преград. — Сверхъестественно то, как в таком окружении ты сохранила столь чистую душу, а не чёрт, бегающий по Неаполю в поисках кофейни. — Люцифер изменился в лице лишь немного. Белизна черт треснула, как лёд, тронутый первым теплом. Он склонил голову в её сторону. Густая чернота волос, тронутая у висков инеем седины, колыхнулась на фоне яркой, пронзительной до слез, лазури. — О каком окружении вы ведете речь? — Соседи. Старые знакомые. Семья. — Он был снисходителен к её непониманию. — Человеческие души — одновременно загадка и открытая книга для меня. Она решилась выдать кроющийся в сердце животрепещущий вопрос: — Поэтому Вы… приходите ко мне? Люцифер усмехнулся её проницательной наивности. Дрогнув, она застыла, ощутив могильный холод руки на плечах. — Да. Я не получаю удовольствие в крови, как Баал. Твоя гибель — последнее, что волнует меня. Смерть — это миг, тогда как каждая душа заключает в себе вечность… — он поправил вновь обнажившую плечо майку. *** Она шла сквозь дни практически увядшего года под руку с Дьяволом. Он продолжал упорно задавать ей один и тот же вопрос, ставший лозунгом их встреч: «Как в таком окружении ты сохранила столь чистую душу?» Она аплодировала актёрам руками в чёрных бархатных перчатках. Золото и пурпур Царской ложи Александринского театра не отвлекали её ни от сцены, ни от мужчины, сидящего по левую руку от неё и смотрящего со спокойной надменностью на россыпь одежд и лиц в огромном зале. — Наверное, я просто стараюсь наслаждаться моментом обладания, не желая переполнять его жаждой большего, отравляющего любую радость… Она смотрела на сплетение света и тьмы, порождающих восхитительные изображения в музее на Большой Конюшенной. Чёрный цвет её платья гармонировал с угольным цветом костюма её спутника. Их окружали выписанные грифелем отражения контуров. Однако у самих них теней не было. Её собственная истончалась, истощалась, иссыхала с приближением осени. Лёгкая прохлада помещения не была страшна коже, потерявшей чувствительность ко всем явлениям, кроме его рук. Могильный холод был единственным живым ощущением, которое вызывало отклик в её теле, когда сплетались пальцы и иллюзия их. — Пожалуй, я всего лишь наслаждаюсь окружающими меня предметами, и, смотря на их необычную или совсем невзрачную форму, ищу в гранях то, что хочу назвать красивым, чему радуется душа… Она шла вдоль Дворцовой набережной, держа под руку того, с кем разделяла всё больше мгновений оставшейся жизни. Нефритовый колор стен Эрмитажного театра выходил из разлитой ртути августовского неба, застеленного подошедшей к ночи грозой. Бумажный стаканчик с латте не обдавал руку спасительным теплом. Его трость отбивала спокойный ритм на мостовой. — Не уверена, что в моя душа чиста… Если бы я только знала средство, которым можно снять с неё накипь будних дней и злобы. И, неизвестно, что ещё страшнее. Последнее — проходит быстро. Второе — погружает в уныние… Но меня спасают книги. И фильмы. Пожалуй, всё искусство является дверью в параллельный мир, сохраняющий меня от сравнения себя с хомячком, который живет в клетке и понимает, что стоит попытаться протиснуться между прутьев — смерть неминуема… Однажды, стоя на набережной канала Грибоедова, она ощутила, как по щекам текут слёзы. Бесконтрольный, горячий, страшный поток крови исполосовал её лицо бордовыми линиями, которые он начал снимать чёрным бархатным платком. Словно смертница, подняла голову вновь, но солнце, сверкающее переливами золота на куполах храма Спас на Крови, стал невыносим её взору. — Ох… почему?... — Ты уже принадлежишь моему миру, больше чем тому, к которому стремится твоя душа, — его руки закольцевали её тело, содрогающееся не от осеннего холода, но невыносимой горечи разлуки. — Считай это её агонией. — Моё личное аутодафе… Шептала она, не смотря на красный камень красными глазами. Она горела вместо Ленки, спокойно посапывающей у неё на диване. Разумеется, рассказывать подруге о произошедшем было бы равносильно тому, чтобы ампутировать ей без наркоза успокоения совесть. Она не винила неугомонную сорвиголову за её преглупейшее желание, ставшее ящиком Пандоры. Однако из него вырвались не только несчастья. По крайней мере, последние месяцы жизни она провела в каком-то головокружительном безумии карнавала. Не обманываясь, осознавая иллюзорность красоты и бархата мужского голоса. Дыхание в груди замедлилось настолько, что её бы подключили к ИВЛ, если бы врачи обнаружили девушку в подобном состоянии. Хотя, для начала, пришлось бы пережить шок осознания, что она всё ещё жива… «Пока что», — резюмировала «пострадавшая», заплетя пальцы в рыжей пакле волос. Обычная темнота непримечательной петербургской ночи проникла сквозь стекла в раме с обшарпанной краской на постель, убранную бельем времен уже распавшегося государства. — Ладно, непутевая, пошла я… Дай Бог, — её горло сдавил кашель, но она продолжила говорить, — не встретимся больше никогда. Образумься ты уже, а то кто… без меня тебя из очередного притона на горбу тащить будет? Она не знала. Шагая по Петербургу, представляла, как здорово было бы прожить в этом городе ещё пару десятков лет. Возможно, ей бы удалось даже не снимать, а купить квартиру, и сделать в ней студию, увитую красивыми цветами и белыми лилиями. Ветер летел ей в лицо сквозь объятия ночи, укрытой шалью света фонарей. Словно брошенные монеты, сыпались под ноги листья. Она старалась не попрать их, но обходить, бережно, как будто можно было убить то, что уже, итак, мертво. «Хорошо, что дождь не начался. Я ведь не взяла зонт с собой», — она даже поразилась образу своих мыслей, такому спокойному, практически безмятежному для той, которая идет на свою Голгофу. К утру она уже добралась до Васильевского острова. Ей хотелось окончить свой путь здесь, ближе к реке, вдали от Ленки, которая узнает о её гибели лишь спустя несколько дней. Увы, как бы она не ломала голову, но найти способ обезболить последствие смерти близкого ей не удалось. «Пусть она, как верит в то, что тогда на них напали местные «братки», полагает, будто я просто случайно упала в Неву. Не хочу… нет, даже мысли боюсь допустить о том, чтобы дать ей узнать об истинной причине того, почему её подруга вдруг как-то побледнела, осунулась», — она украдкой, как последний и самый жалкий из грешников, поглядывала на златоглавую Церковь Успения Святой Богородицы. Уголки заслезились, но лишь немного. Как… странно. — «Я думала, что умру сразу, как только окажусь здесь». — Не совсем. Для этого тебе не хватает меня. Люцифер появился из-за спины. Первое, что она узрела — тень распахнутых крыльев. Одной её было достаточно, чтобы пасмурное утро обратить в ночь. Дыхание заглохло. Тело словно окаменело. Люди исчезли. Редкие прохожие расплылись грифелем едва-едва начатого эскиза. Где страх? Где мольба? Где слезы? Отчего внутри у неё небывалая, неосязаемая, бесконечная лёгкость, заполнившая каждую пору кожи, проникнувшая в каждую кость. — Выходит… я уже… — ей не хотелось самолично ставить вердикт глаголом «умираю». — … покидаю мир? — Ты покинула его тогда, когда продала душу за спасение подруги. На данный момент, ты совершаешь переход… — знакомые по многим прикосновениям, руки Падшего ангела повернули её, точно балерину на музыкальной шкатулке, лицом к нему. Она уже более не могла шевелиться. Знакомый запах Невы, замшелых камней и сырости проносились мимо отголосками прошлого — секунду назад настоящего. — … и я не знаю, кто встретит тебя за Пределом. Видя, как стылые черты вдруг трескаются в злобном гневе, она порадовалась, что не может попятиться. Дьявольское пламя в глазах пороло бичом ненависти. Оно гнало прочь от того, с кем она находила удовольствие в долгих прогулках и разговорах, не забывая о разности происхождения, но лелея возможность прикоснуться к вековечной мудрости. Однако, между тем, она догадывалась, что произошло нечто, пошатнувшее даже его контроль. — Твоим праведным желанием отдать себя на растерзание Сатане во имя ближнего своего, заинтересовались те, у кого я тебя отнял по праву. «Значит, спасение возможно?» — она выдохнула, ощутив, как могильный холод коснулся щек с обеих сторон. — Однако теперь мне придется забрать тебя как мою пленницу по праву войны. — Люцифер свел к переносице брови, видя в отражении её глаз блики куполов храма. — Fata volentem ducunt, nolentem trahunt. — Я в этом споре высших сил не имею права голоса… Разумеется… Но всё же… — её слова постепенно утопали в шуме схлестывающихся волн Невы. Она держалась за последние мгновения, как капля, соскальзывающая с тонкой паутинки. Её пальцы вдруг переплелись с его тьмой. Знакомый облик терял обманчивые очертания. Истина открывалась прозревшим глазам. — … Прошу… Попросите чёрта дописать… чтобы Ленка не забывала уличного кота Бориса… кормить… Я забыла… По растерянности… Дьявольский смех загремел реквиемом в ушах. — Ожидал пафосной речи или признания в любви, но ты меня удивила… Приятно удивила, дорогая… Собственное имя, как и мир поглотила Нева. Спустя несколько минут случайный прохожий заметил женское тело в песочном пальто. Черное платье, точно чьи-то руки, тянуло её вниз. Широко распахнутые глаза глядели вверх, на солнце, раздвинувшее мрачный покров туч. На набережной началась суета, грозящая паникой. Только некоей неизвестной девушке, застывшей в отражении Церкови Успения Святой Богородицы, уже не было дела не до чего в этом мире. Ведь Бориса теперь точно не забудут покормить. Конец.