А мы не ангелы, парень

      В Четвёртой было тихо. Алые закатные лучи мягко разливались по комнате, то путаясь в смоляных патлах Слепого, то играясь с поблёскавающими цацками задремавшего Табаки, то ласково поглаживая по пухлым щекам тихонько гудящего, как старый холодильник, Толстого, то хитро освещая настенные стихи Горбача, вынуждая того активно стереть их, ибо за перемещением света цепким взглядом наблюдал Курильщик, то слепя читающего книгу через сползшие на кончик носа очки Чёрного. И лишь задумчивого Сфинкса, с тоской глядящего на опустевшее место Лорда, да измятую кровать Лэри, который шастал где-то с Бандерлогами, тёплые лучи обходили стороной, точно боясь даже прикоснуться к ним. В комнату тихо заходит Македонский, ступает мягко, размеренно, и практически беззвучно. Но всего нескольких шорохов его безразмерного затёртого свитера хватает чтобы Шакал встрепенулся, звеня цацками, и тут же приподнялся на локтях, сонно разлепляя свои лемурьи глаза. Македонский лишь виновато вздыхает, понимая, что разрушил и без того хрупкую, редкую для их стаи, тишину, и направляется к электроплитке, уловив взгляд Табаки. Как и обычно, действуя на опережение чужих просьб и желаний, он быстро ставил чайник. Шакал же уже во всю донимал непрошенными, но неизбежными рассказами несчастного Курильщика, собравшегося порисовать, но так и застывшего с покусанным карандашом в руке. Македонский не вслушивался. Лишь стоял, шурша заваркой, кубиками сахара и почти пустой упаковкой печенья. Последние дотлевающие лучи, подокравшись со спины так незаметно, начали растекаться от пят до самой макушки, пока рыжая копна волос не вспыхнула, точно Македонский был спичкой. Горбач, ютившийся на своей кровати, засмотрелся на пару мгновений, после отворачиваясь и начиная вдохновлённо оставлять новые стихотворные строки, известные одним лишь стенам Дома. «Ты открывал ночь, Всё, что могли позволить, Маски срывал прочь, Душу держал в неволе»       Ночь заливала густыми чернилами небо, а Македонский, окинув последний раз взглядом состайников, потушил свет и направился к своей постели. Когда он уже было собирался юркнуть под одеяло, его пробрало дрожью от ощущения того, как плеч касались чьи-то невесомые, мертвецки ледяные, цепкие пальцы. Это длилось не более нескольких секунд, о коих думать мгновенно сталось стыдно, ибо где-то за спиной закопошился Табаки, недовольно фыркающий во сне, будто мог услышать его мысли о времени. Рваное дыхание в самый затылок и призрачные прикосновения так и оставались с судорожно натягивающим на себя одеяло Македонским, пока огненные ресницы не перестали подрагивать. Во сне не было успокоения. Лишь мягкая обивка со всех сторон, до тошноты въевшиеся в глаза жёлтые цветочки на стенах, прожигающий дыры в душе взгляд и острые клыки на шее. Волк не собирался мириться со своей смертью, ходил за убийцей попятам, всегда оставался рядом, точно верный пёс. Но лишь во снах он мог подкрасться к чудотворцу, обезоруженному страхом пред ним. Он не щадил Македонского, а тот и не сопротивлялся, зная — заслужил. И грубость, и страх, и боль. Заслужил. Всё. До последней капли. Посему только беспомощно в стену лопатками вжимается, позволяя зверю зажимать его, кусать, драть когтями, смотреть глаза в глаза так мучительно долго. «Пусть на щеке кровь Ты свалишь на помаду, К черту барьер слов, Ангелу слов не надо»       Луна ласково гладит его по взмокшему лицу, и парень просыпается, медные ресницы распахнув. Поначалу он не слышит ничего, кроме глухого звериного рыка и бульканья крови в разодраной глотке, только тупо смотрит в потрескавшийся потолок. Звуки возвращаются к нему постепенно: первее всех слышится шакалиный храп, перекликающийся с сонным гуденьем-улюлюканьем Толстого, а уже после его окружают и перешёптывания Чёрного с Курильщиком, и шуршанье одеял, и шелест нанеттиных перьев, и...скрежет волчьих когтей. Конечно. Он всегда где-то рядом. Македонский утирает холодный пот со лба замызганным рукавом. Сглатывает тяжело, ощущая, как сердце, встревоженно трепыхающееся в самой глотке, опускается на положенное ему место. Матрас жалко скрипит под ним, стоит ослабевшему телу, до краёв наполненному оставшейся от сна усталостью, подняться. Босые ступни липнут к прохладному полу, и робкая тень Македонского выскальзывает в коридор. Ноги сами несут его мимо дверей, пестрящих надписями стен, заколоченных окон и лестниц, к самому чердаку. Дрожащие пальцы цепляются за деревянные края прохода, он подтягивается, мажет щекой по торчащему ржавому гвоздику, и кожу тут же обжигают густые алые капли. На чердаке по-ночному тихо, пыльно и умиротворённо. Спокойствие старается окутать его, утешить, но беглый взгляд цепляется за знакомую тихую фигуру, сидящую на полу подле стены. Юноша шаркает, цепляя ногами занозы, и молча опускается рядом с ней. У Химеры руки мертвецки ледяные, от них мурашки по спине бегут, когда та за плечи к себе притягивает, тонкими пальцами в волосы зарывается почти ласково, и льнёт губами к щеке. Девушка всё пытается залечить его раны, но лишь мажет по крови ярко-красной помадой. Это не помогает. Но Македонский молчит, стараясь не подавать виду, что в этот раз её ласкания ему неприятны и даже противны. «Я в порядке, — он не выдавливает из себя ни слова, но смотрит так искренне, как только может, хотя самого изнутри распирает отвращением от собственной лжи. — Возвращайся в комнату, — читается в его взгляде, но эффекта не имеет.» Просит одними лишь глазами, без нажима. И этого достаточно. Химера по лицу его гладит, поднимается на ноги, отряхивая платье, и исчезает. Вот так просто. «Сотни чужих крыш, Что ты искал там, парень? Ты так давно спишь, Слишком давно для твари.»       Чердак опустевает под глухой стук дверцы, ведущей на крышу. Свежий воздух приятно бьёт в лицо. Остатки сна выветриваются моментально, а притупившиеся чувства возвращаются с большей силой, всецело охватывая его. Он чувствует, как пушок на загривке, точно наэлектризованный, встаёт дыбом. Первые рассветные лучи разливаются по небу, постепенно стекая на крышу Дома. Лицо и шею обдаёт таким жаром, будто он всего в паре сантиметров от костра, и вот-вот его ресницы вспыхнут. Чужой взгляд впивается в его спину. Македонского точно окатывает ляденой волной. И от этого контраста становится труднее дышать, настолько, что юноше проще задержать на минуту дыхание, чем терпеть боль в грудной клетке. Волк скрывается в тени, слишком близко, Македонского пробирает от и до, но двинуться с места он не может. Боится. «Может, пора вниз? Там, где ты дышишь телом, Брось свой пустой лист - Твари не ходят в белом...»       Ресницы смыкаются, и сквозь заполонившую взгляд темноту начинают мелькать воспоминания: в то утро он взобрался на крышу по пожарной лестнице. Он стоял там, у самого края, и не мог заставить себя прыгнуть. Опухший от слёз, он шатался и просил ветер помочь ему, но он был слишком слабый. В отличае от Волка, чья ладонь мягко ложится на спину меж лопаток. Прохладный воздух обжигает лёгкие — он всё же находит силы сделать вдох. Рыжая чёлка падает на лицо и закрывает на мгновенье блестнувшие болью глаза. «Снова под купол, Также скрипя и плача. Лишь бы до кукол взглядом, а как иначе?»       Химера возвращается в комнату с тяжёлым тревожным предчувствием. Оно тянет её приблизиться к окну, минуя кровать, и не обманывает. На самом краю крыши стоит вытянувшийся стрункой Македонский. Девушка захлёбывается нежеланием верить в происходящее, замирает, как испуганный дикий зверь в свете фар, и скрещивает ослабевшие пальцы, надеясь на лучший исход. В прошлый раз у него ведь не получилось ничего с собой сделать. Быть может, и сегодня всё обойдётся?... «Мелко по трубам, В небо не быть дороге. Больно и глупо — Но твари летать не могут.»       Небо затягивает светлыми тучками, с которых постепенно начинает моросить. Волк ступает ближе, жмётся грудью к спине, ладони на плечи опустив, дышит в самое ухо, ухмыляясь. Он толкает Македонского, словно тот лишь старая и никому ненужная тряпичная кукла. Ноги скользят по влажной крыше. Ветер подхватывает парнишку. Губы его вздёргиваются в кривой улыбке. Горячие слёзы разбавляет дождь. В миг исчезают все страхи и боль. «Мы не ангелы, парень...»