Часть 1

      Джекейрис часто видит один и тот же сон. Его мать — на Железном троне: красивая, статная, одетая в красное и чёрное, увенчанная короной Таргариенов. Но волосы её не заплетены в привычную косу, а распущены и струятся по плечам невесомым покрывалом из лунного света. На тонких губах играет лукавая улыбка, которую он так любит, и которую так редко теперь видит. Во сне Джекейрис берёт её за руку и касается губами унизанных кольцами пальцев. Рубины и гранаты в кольцах горят алым пламенем, но он, растерянно оборачиваясь, не видит источника света, который мог бы отразиться в драгоценных камнях. Позади него только темнота, и вокруг Железного трона — тоже.       Он просыпается в холодном поту, хотя сон вовсе не кошмарный. Но его пугает тьма, клубящаяся вокруг престола, за который сражается мать. И пугает то, с какой явственной дрожью он целует ей руку — совершенно непохожей на эфемерную нереалистичность обычных снов.       Война заставляет его многое понять. Например, то, что все они смертны. Умирают не только где-то там, далеко, другие люди, но и близкие — тоже. Он не был близок ни с другими своими братьями, ни с дочерьми Деймона, ни с самим Деймоном так, как с Люцерисом. С ним Джекейрис нёс общее бремя материнского позора. С ним слушал насмешки над происхождением. С ним учился. И оба они должны были стать правителями: Железный трон — для Джекейриса, Плавниковый — для Люцериса. Но из-за ошибки планирования, или из-за злого умысла подонка Эймонда, или из-за прихоти богов Люцериса больше нет.       Ещё война приносит Джекейрису осознание: он не видит в Рейнире мать — но видит в ней женщину. Он упустил момент, в который это произошло, но, просыпаясь по ночам из-за повторяющегося сна, раз за разом прокручивает в голове события последних недель, пытаясь наткнуться на точку отсчёта.       Материнская нежность Рейниры и её забота становятся для Джекейриса раздражающим бременем. Он даже перестаёт называть её про себя матерью — но вслух произносить имя «Рейнира» ещё не решается. Страх понимания сменяется тягостью обречённости, переплетённой в буйный клубок с колючим, заживо сдирающим с него кожу желанием.       Всяческий интерес к невесте разлагается без остатка; о существовании Бейлы Джекейрис вспоминает, лишь встречаясь с ней на советах.       Он мелочно радуется, когда Деймон бросает Рейниру и сбегает в Харренхолл, хотя не устаёт напоминать о важности его участия в войне. Убеждает сам себя, однако от мысли о том, что Деймон вернётся и снова станет делить с Рейнирой постель, Джекейриса едва не выворачивает наизнанку.       Чувство собственности пожирает его. Оно откликается холодной яростью всякий раз, как кто-то из окружающих Рейниру мужчин засматривается на неё. А когда он видит, как эта безродная девка, называющая себя Пиявкой, обхаживает Рейниру, в нём и вовсе всё взрывается. Внешне он сдержан, как и подобает Стронгу, но внутренне задыхается от гнева. Он не слепец и не дурак, и прекрасно понимает, зачем Пиявка шастает к Рейнире по вечерам. И однажды, поддавшись сумасшедшему порыву, он врывается в покои Рейниры — сразу же после того, как Пиявка выскальзывает из-за дверей и растворяется в темноте.       Рейнира вздрагивает из-за неожиданного вторжения, но, увидев Джекейриса, мгновенно успокаивается. Она лежит в постели и перебирает в пальцах пряди распущенных волос — уставшая, разморённая, с испариной на лбу, объятая мягким светом свечей. Такой видит её Деймон после близости?       На мгновение Джекейрису становится приятно от того, что Рейнира чувствует себя рядом с ним в безопасности, но эта мысль быстро сметается другой — если бы она знала, о чём он думает, то чувствовала бы что-то совсем иное. Страх, быть может. Отвращение. Или вину. Разве не она виновата в том, что Джекейрис больше не может на неё смотреть?       От обращённой к нему тёплой улыбки становится тошно.       — Что-нибудь случилось? — спрашивает Рейнира, ничуть не смущаясь того, что он застал её сразу после ухода любовницы. Может, думает, что он ничего не понимает? Или верит в то, что достаточно хорошо скрывается? А может, вообще не считает это чем-то постыдным? Алисента Хайтауэр вечно сплетничала о распущенности Рейниры, но Джекейрис-то знал, что это неправда. Она была верна мужчинам, которых выбирала — до тех пор, пока они её не оставляли. Она и Деймону хранила верность, Джекейрис знал это наверняка. Но Деймон её бросил, и тем самым утратил право на преданность.       — Да, — врёт он, отчаянно пытаясь придумать повод задержаться подольше. Он уже привык видеть Рейниру в полном облачении — в платье и драгоценностях, с уложенными в сложную косу волосами. Будто воин в доспехах. Но сейчас, под тонким покрывалом, в одной лишь ночной рубашке, она выглядела совсем беззащитной. — Я видел странный сон.       Встрепенувшись, Рейнира садится в постели и жестом предлагает ему сесть рядом. На её лице — искренняя обеспокоенность, а внутри Джекейриса — едкое тёмное пламя.       — Расскажи, — просит она, и Джекейрис рассказывает, упуская лишь одну деталь — то, как целует ей руки.       Он делает акцент на тьме, надеясь, что Рейнира спишет всё на страх перед неизвестностью. Они сидят рядом, и от Рейниры пахнет горечью трав. Должно быть, пила что-то на ночь — какой-то отвар. Её волосы проскальзывают рядом с лицом Джекейриса, когда она поворачивает голову, чтобы ответить. Он практически не слышит её слов — кровь стучит в висках, сердце колотится в груди. Таргариены ведь поколение за поколением женились на своих родственниках — Деймон Рейнире дядя, а Эйгон женат на родной сестре, Хелейне. Так ли важно то, что Рейнира ему мать? Она ведь женщина. А он — мужчина, который останется рядом с ней, несмотря ни на что. И который сможет защитить её саму и её права на престол. Он сделает то, чего, похоже, не собирается делать Деймон.       Он сделает для неё всё.       Рейнира смеётся над чушью, которую несёт Джекейрис — про зловещие предзнаменования, — а он не может отвести взгляда от её лица в обрамлении серебра волос. Хочется соскользнуть взглядом ниже — на грудь, прикрытую лишь тонким льном ночной рубашки, на подол, крупными складками сбившийся между ног, но страшно, что Рейнира уловит этот неподобающе откровенный взгляд и всё поймёт.       — Ты права, мама, — говорит Джекейрис. Якобы в подтверждение своих слов он берёт руку Рейниры в свою и целует кончики пальцев. От этого жеста, повторённого за сном, кружится голова. — Всё это ничего не значит.       Он ведь мог бы получить её прямо сейчас. Мог бы сманипулировать Рейнирой, надавив на горечь утраты любимого брата и разжалобив. Мог бы даже применить силу. Стала бы она вырываться или, из любви к сыну, всё бы стерпела? Стала бы кричать и звать на помощь, или побоялась бы — и за свою репутацию, и за его? Продолжила бы его любить, как любила всегда, или возненавидела бы? Или полюбила бы уже по-другому — как Деймона?       Рейнира целует Джекейриса в висок, и он, путаясь пальцами в её волосах, понимает, что больше никогда не вломится вот так к ней в покои, и что больше никогда не подойдёт к ней ближе расстояния вытянутой руки — до тех пор, пока не сможет дать ей то, чего она жаждет. Мира. Его самообладание висит на тонкой нити страха перед последствиями, и он вовсе не уверен, что сможет долго удерживать себя в руках. Материнскую любовь не нужно заслуживать — она безусловна, это он давно понял. Но ему нужна любовь женщины, а такую любовь нужно завоевать. Он должен принести Рейнире дар, который затмит достижения Деймона — или любого другого человека, посягающего на её внимание.       — Спокойной ночи, Джейс, — говорит Рейнира, когда Джекейрис выскальзывает из её тошнотворных материнских объятий. Отстраняться от Рейниры нестерпимо больно, будто он врос в её руки кожей. Будто они — одно целое.       — Спокойной, мама, — выжимает он из себя и натягивает фальшивую улыбку. Голос предательски дрожит, и сам он, кажется, вот-вот начнёт биться в лихорадке. Рейнира видит, что с ним что-то не так, но не понимает, что именно — озабоченно хмурится, порывается что-то спросить. Джекейрис не даёт ей этого сделать — одаривает самой приторной улыбкой из тех, что когда-то щедро растачал Бейле, — и покидает покои матери.       Эта ночь для него спокойной не будет.