Глава 1. Ты тоже тут?

«то ли снег – как смех, то ли смех – как снег,

но назад в любовь не достать билет.

в небесах пустых перекрестков нет,

не столкнуться нам между зим и лет...»

***

Для отделения неотложной хирургии, где каждый новый день обычно был краше предыдущего — и всё чаще не в положительном смысле, — сегодня выдалось непривычное затишье. Начальству не сиделось на месте: мелочь, с которой справятся и ординаторы, вместо операций; подозрительно покладистые коллеги, чьи действия даже не шли в разрез с протоколом; никакой проверки на горизонте, никакой вынужденной волокиты с документацией — всё невольно намекало на тот самый покой, за которым неминуемо последует буря. В этом и была странность, в этом и засело тревожное предчувствие чего-то грядущего. Заведующий, мучимый скукой в разгар рабочего дня, решил прогуляться в приёмное отделение: вдруг он окажется там в подходящий момент и чья-то жизнь, неаккуратно подставленная под риск, найдёт спасение даже быстрее, чем то было возможно в этих стенах. А может, медсёстры забыли дорогу к его кабинету или попросту сговорились отдавать всех пациентов его подчинённым, чтобы Кривицкого всё-таки допекла смертная тоска? Не сходится… Он был в добром расположении, давно не злился и не давал и повода для страха попасть под горячую руку. С чего бы его изолировали, с чего старались бы не попадаться на глаза? Нина за стойкой регистратуры неизменно спокойно и учтиво что-то поясняла родственникам оказавшихся в их институте. Только-только внимание Геннадия Ильича привлекли два силуэта рядом с Дубровской, как вошедшие фельдшеры позвали его, передавая неудачливого руфера с множественными переломами и повреждениями внутренних органов. Он бессознательно кивал в ответ на каждое слово об оказанной первой помощи и смотрел куда-то в сторону, пока коллеги не заметили эту странность и не выдернули его из неизвестного наваждения: — Геннадий Ильич? Берёте? Отдав команду «На МРТ», Кривицкий пошёл следом, не переставая оборачиваться к регистратуре и не понимая, что он пытался разглядеть в случайных незнакомцах. Кого ему так некстати напомнила стройная блондинка, теребящая в руках шарф и переминающаяся на высоких каблуках? Это не могло быть реальностью. Как одновременно не могло быть и плодом разыгравшегося воображения. Призраки прошлого давно перестали его беспокоить. Она давно прекратила являться к нему вот так — в прохожих, в случайных лицах, среди ничем не примечательных дней. Почти прекратила… Лишь иногда могла присниться как-нибудь под утро, но всякий раз, когда Геннадий пытался ухватиться за рваные края сновидения, продлить его, разговорить гостью своих туманных фантазий, она ускользала, оставляя за собой шлейф мелодичного смеха — то ли злорадного, упрекающего, то ли тоскливо-сожалеющего. Кривицкий оперировал механично. Может, безответственно, но отточенным действиям не нужна была сосредоточенность. Анестезиолог и ассистенты, время от времени поднимаясь взглядами от пациента к заведующему, безмолвно переговаривались между собой вскинутыми бровями и прищуренными в непонимании глазами: обычно излучающий лёгкость и позитив, общительный даже во время самых трудных манипуляций, Геннадий Ильич дезориентировал их своим пребыванием в, очевидно, далёких от операционной мыслях, хотя никто не мог уловить причины такой перемены настроения. А он, склонившийся над столом, всё ещё был в приёмном отделении. Хватило бы пары секунд — он обошёл бы стойку регистратуры, встал за Ниной, заглянул в лицо той, что снова вторглась в голову и ураганом разметала весь его выстроенный порядок… а может быть, случайной женщине. Извинился бы за чудачество, подарил бы Дубровской тему для обсуждения в сестринской или с Брагиным, ушёл бы в кабинет обдумывать, какая глупость посетила его от зелёной тоски. Но этой пары секунд не было. И теперь, бездумно и оттого совсем не профессионально работая с тем, кто так невовремя отвлёк его, Кривицкий терзался сомнениями, догадками, совершенно дурацкими предположениями и представлениями. Она не могла вернуться. Она в самом деле не могла приехать. Зачем? С какой целью? Почему в институт скорой помощи? Через… тридцать лет с момента их последней встречи? Какой всё-таки вздор! — Спасибо за операцию. Зашивайте, — дежурно и чрезмерно резко бросил Геннадий, покидая коллег быстрее, чем те успели дать ответное слово. Он спешно подписал протокол операции, и ноги сами вернули его в приёмное отделение — ещё до того, как заведующий вспомнил о необходимости сообщить результат операции ожидающим родственникам. Там стало громче, суетливее: встретившийся на пути Лазарев отчитался, что они с Куликовым забирают огнестрельное ранение живота, а Нина только что предотвратила линчевание виноватого в произошедшем товарища. Сейчас рабочий день экстренной хирургии и впрямь стал похож на своё привычное течение, и Кривицкий в который раз отметил, что ему пора бояться своих желаний — в особенности неточно сформулированных и основанных на жалобах на скуку. — Геннадий Ильич, всё в порядке? — Дубровская помахала ладонью, привлекая внимание начальника, который так осторожно осматривался по сторонам, будто никогда не видел этой больницы. — Как операция? Пока вас не было, тут такое развернулось… Что выискивал? Кого опасался или, напротив, желал отыскать? — Всё хорошо. Есть родственники? — Кривицкий, наконец, подошёл к посту. — Нет, никого. И трубку не берут. Я набирала номер, по которому паренёк просил позвонить, — Нина пожала плечами, всё ещё держа в руках рабочий телефон. — Хорошо, — не успев подумать, ответил он и стушевался, когда услышал собственный голос, — то есть плохо. Нужно найти кого-то, — выждав секунду-другую, будто бы с трудом вспоминая, зачем пришёл и что хотел обсудить, Геннадий перешёл к своему главному делу. — Ниночка, а подскажите мне, пожалуйста… Ещё до того, как я забрал парня, у вас здесь стояла женщина… Я как раз вышел в приёмное… Старый дурак. Самый бестолковый школьник — и тот формулировал бы мысли быстрее, чётче и доходчивее. — Ваша знакомая? — Нина оживилась и с любопытством стала вглядываться в лицо заведующего, ожидая продолжения. — Да нет. Ко мне должна была прийти сосудистый хирург на собеседование, вот и интересуюсь — не она ли это, не разминулись ли, — Кривицкий выдал первое, что пришло на ум. Хотя в этих словах и была доля правды: его штату давно не хватало хорошего специалиста — только никто не находился. — Нет-нет, — Дубровская даже разочарованно выдохнула, что история оказалась такой банальной. — Это мужчина к Нарочинской в нейрохирургию. С женой. Хотят оперироваться у неё. — А фамилия? — Кривицкий постарался сделать максимально нейтральное выражение лица, будто бы просто проявлял праздный интерес, только вот сердце отчего-то бешено колотилось в груди. — Не знаю, не представились. Но Марина предупреждала, что к ней придут, совсем из головы вылетело… Какие-то они потерянные были. Как будто первый раз в Москве. А с виду и не скажешь, — история начальника, может, и была банальной, но странность его реакции, его поведения после её всеобъемлющего ответа для Нины не кончилась. — А вам зачем, Геннадий Ильич? — Нет, ничего. Просто так, — он отмахнулся, как открещивались от самого несущественного в своей жизни. Вышло не особо правдоподобно. — Удачного окончания смены, Ниночка. Увидите Олега Михайловича — передайте, чтобы зашёл ко мне. — Слушаюсь, — Дубровская кивком отдала честь начальнику и улыбнулась, отпуская его от неловкого разговора с сомнительной честностью. Отступая мелкими шагами под прицелом серых глаз, сканирующих его подозрительность и, кажется, неубедительную игру, Кривицкий кривовато усмехнулся. Нужно срочно выпить кофе — может быть, вместе с зарядом бодрости он принесёт ему и освобождение от налетевших фантазий о визите прошлого. Рассказ Нины, в отличие от его игры, был убедительным. Да только… Она всегда отставляла правую ногу назад, когда нервничала, именно так — покачивая каблуком из стороны в сторону. Она… Почему он помнил эти чёртовы детали? Зачем теперь соотносил их, сохранённых на пыльных страницах воспоминаний, с увиденным и услышанным? Его день был обречён утонуть в самокопании, в странных шутках воображения, в муках неожиданного выбора: ему хотелось ошибиться, всё же обознаться, или не терпелось услышать от кого-нибудь подтверждение своей навязчивой идеи, своего сумасшествия, своего нежеланного желания? — Вызывали, Геннадий Ильич? — в дверном проёме появилась голова Брагина, ещё не успевшего снять весёлую шапочку после операции. Он, не дожидаясь ответа встрепенувшегося заведующего, уселся на стул, запрокинув ногу на ногу. — Кофейком балуетесь? — Олег улыбнулся в сторону кружки, на которой красовались фотографии почти всех сотрудников отделения, подаренной Кривицкому в честь какого-то очередного праздника. — У тебя в кабинете стоит точно такая же кофемашина, — Геннадий, наконец, обрёл дар речи и с слишком явным удовольствием отпил ароматный напиток. — Так-то оно так, — согласился Олег, кивнув для убедительности, — но у вас кофе все равно вкуснее, — и снова растянул губы в плутоватой улыбке. — Самообслуживание, — Кривицкий одним взглядом указал на кофемашину, после чего Брагин подорвался со стула, за секунду оказываясь возле вожделенного аппарата. Кривицкий всё никак не мог собраться с мыслями и подступиться к интересующему его вопросу; выигрывал для себя время, отшучивался, пытаясь оттянуть неизбежное. Мужчина кашлянул, ровнее сел в кресле, и это будто бы помогло ему, но только он набрал в грудь воздуха, чтобы начать разговор, как что-то снова его подкосило. Геннадий словно остановился на краю пропасти, смотря в самую её глубину и никак не решаясь прыгнуть. — Геннадий Ильич, так что вы хотели? — Брагин уже наслаждался своим свежеприготовленным кофе и в целом был доволен жизнью, однако подозревал, что заведующий вызвал его не для приятной компании. — Хочу воспользоваться твоим служебным положением, — Кривицкий начал издалека, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. Видя озадаченное лицо коллеги, Геннадий поспешил продолжить, пока не потерял свой кураж полностью. — Ты не знаешь, у Марины Владимировны нет никаких новых интересных случаев? Может, кто-то на консультацию должен прийти, она не говорила? — мужчина спрятал своё лицо в кружке кофе, надеясь, что она скроет его неминуемый позор. — Да вроде бы не говорила ничего такого, — несмотря на то, что вопрос начальника показался Олегу странным, он искренне задумался над ответом, но, перебирая в голове последние новости супруги о пациентах, так и не вспомнил ничего дельного. — Может, вам лучше у неё самой узнать? — Брагин отставил чашку и внимательно, словно впервые, посмотрел на Геннадия. Он не стал спрашивать, зачем начальнику понадобилась такая специфичная информация, ведь сразу понял: не ответит. — Ладно, всё-таки придётся прогуляться в нейрохирургию, — Кривицкий встал, хлопнув себя по коленям, — а так не хотелось… — мужчина немного скривился, словно ему поручили никому не нужное партийное задание. — Прогулки в нашем возрасте очень полезны, — Олег уловил недвусмысленное приглашение удалиться из кабинета, — тем более в приёмном уже всё тихо! — пропустив заведующего, он следом вышел сам. — Знаете, Олег Михайлович, в такие дни я даже скучаю по Аленикову… — протянул Геннадий, закрывая кабинет на ключ. — Упокой Господь его душу! — в театральном жесте Брагин приложил ладони к груди и устремил свой взгляд на потолок, как будто и правда хотел попросить кого-то наверху за почившего чиновника, когда-то наводившего ужас на всё отделение, включая самого заведующего. — Да утешит его Господь среди всех скорбящих по Циону и Иерусалиму, — тихо, но достаточно отчётливо для всё ещё стоящего рядом Олега пробормотал Кривицкий. — А он что, тоже из ваших? — Брагин в недоумении посмотрел на собеседника, от неожиданности переходя почти на шепот. — Из наших, из наших, — Геннадий уже пожалел о брошенной фразе и постарался побыстрее покинуть коллегу, — из масонов, — не удержавшись от колкости, он поспешил в соседнее отделение, оставляя Брагина озадаченно почёсывать макушку. В рекордное время Кривицкий оказался у дверей кабинета Марины Владимировны. Подгоняемый адреналином и разрывающим его любопытством, Геннадий совершенно позабыл о своей стеснительности. Мужчина рывком дёрнул на себя дверь, даже не думая стучаться, но та неожиданно не поддалась. Кривицкого ожидало внезапное препятствие: заведующая нейрохирургией отсутствовала на рабочем месте. Немного покрутившись, он попытался найти хоть одного сотрудника, но те, как назло, словно испарились. К счастью Геннадия, в коридоре он всё-таки выцепил одну из медсестер, допросив её с пристрастием. Женщина как на духу выдала, что Нарочинская ушла на операцию, и клятвенно пообещала, что передаст ей о визите Геннадия Ильича. С чувством выполненного долга мужчина отправился в своё отделение. Марина Владимировна не заставила себя долго ждать и через несколько часов позвонила Кривицкому, который заверил её, что его разговор предусмотрен не для телефона. — Можно? — Геннадий, теперь уже предварительно постучавшись, протиснулся в кабинет коллеги. — Да-да, конечно, — женщина суетливо разбирала бумаги на рабочем столе и даже не подняла взгляда на посетителя. — Я не вовремя? — Кривицкий осёкся: он весь уже измаялся ожиданием и ему хотелось как можно скорее сбросить с плеч этот груз неизвестности. — Нет, что вы, Геннадий Ильич, проходите, — отложив документацию на край стола, Марина подняла глаза, — что у вас там за нетелефонный разговор? — Нарочинская тоже сгорала от нетерпения. По телефону всегда сдержанный и прямолинейный Геннадий Ильич напустил таинственности так, что она и сама была готова прибежать к нему за деталями. — Марина Владимировна, не буду ходить вокруг да около, — перед тем, как прийти к ней, Кривицкий немного усмирил нервы успокоительным пятилетней выдержки, а потому решил выдать всё сразу. Он знал, что чета Брагиных не станет распространяться о его личных просьбах; несмотря на болтливость Олега, в нужные моменты он мог держать язык за зубами. — Сегодня в приёмном я увидел женщину, которая очень напомнила мне одну мою старую знакомую, но не успел к ней подойти, — Геннадий тщательно подбирал слова, чтобы разговор не получился уж слишком откровенным, — а потом я узнал, что она с супругом искала вас… — Да, у меня сегодня на консультации была одна пара, — Нарочинская сделала паузу, наблюдая, как Геннадий поджимал губы в нетерпении, будто был готов накинуться на неё и трясти за плечи, только бы скорее услышать ответ, — Павловы, — и Марина снова замолчала, пытаясь по его реакции разгадать хоть какую-то подробность. Но лицо заведующего неотложной хирургией сделалось похожим на безжизненную восковую маску. — Павлова Ирина? — мужчина подался вперёд, одновременно желая и боясь, что Марина окажется той самой, кто подтвердит его догадки. — Ирина и Николай, точно, — Нарочинская утвердительно кивнула, — вы их знаете? — очередь мучиться интригами теперь настала для неё. — Мы с Ириной вместе учились, правда, это было очень давно, — Кривицкий наконец-то выдохнул. Это была она… Его несбывшаяся мечта, его незакрытый гештальт, его мучение и его спасение. — А зачем они к вам приходили? Насколько я знаю, Ирина после учёбы эмигрировала в Германию, — в горле внезапно пересохло и его срочно нужно было чем-то смочить, желательно — чем-то алкогольным. Мужчина расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, воротник которой вдруг стал нещадно его душить. Покинувшее прежде волнение возвратилось к нему с новой, умноженной силой. Ведь она была так близко, практически под боком, — точнее, в соседнем отделении… Но почему, для чего она там была и что вообще забыла в Москве? — Они из Германии и приехали, — кивнула Марина, удобнее устраиваясь в кресле; им предстоял долгий разговор. — Ирина знала моего отца. Она когда-то у него стажировалась, и поэтому они решили приехать сюда, — Нарочинская задумалась, стоит ли рассказывать Геннадию абсолютно всё, но Кривицкий был ей симпатичен и как врач, и как человек, тем более она понимала, что он интересовался уж точно не для того, чтобы потом поделиться сплетнями в чате бывших одногруппников. В его интересе чувствовалось что-то глубоко личное, даже интимное, отчего Марина, отбросив последние сомнения, достала из верхнего ящика увесистую папку, которую привезли с собой их общие знакомые. — Ситуация в целом не очень радостная, — Нарочинская зашелестела бумагами, выискивая нужные страницы, — у Николая обнаружили опухоль мозга, и всё бы ничего, но локализация у неё очень неудобная, смотрите сами, — женщина поднялась, включила специальную лампу и установила на неё снимки, — видите, здесь и здесь крупные сосуды, — Марина очертила ручкой проблемные зоны, — поэтому в Германии никаких гарантий не дали. Предложили только медленно убивающую организм химию, на которой он протянет не больше года. — И что вы думаете делать? — Геннадий озадаченно разглядывал снимки. Ситуация и правда была не из лёгких, но где-то в глубине души, где-то очень глубоко, он обрадовался, что её муж был болен… Быстро подавив в себе жестокое, мерзкое чувство, Кривицкий тем не менее ощутил оставшееся послевкусие. — Думала проконсультироваться с Брагиным, послушать, что он предложит. Пока мыслей особо никаких, и давать людям ложную надежду я тоже не хочу, — Нарочинская выключила лампу и вернулась к рабочему столу. — Да, действительно, нет ничего хуже ложных надежд, — Кривицкий развернулся к выходу. — Спасибо, что рассказали, Марина Владимировна, — он выдавил из себя подобие вежливой улыбки и тихо прикрыл за собой дверь. Ложные надежды… Каким знакомым, почти родственным ему показалось это словосочетание. Если бы он однажды принялся писать книгу о собственной жизни — ей невозможно было бы придумать лучшего названия. Геннадий в задумчивости брёл к лифтам. Слишком много потрясений принёс обычный рабочий вторник. Кривицкий, не поднимая головы, нажал на кнопку вызова. Он пытался свыкнуться с полученной информацией, пережить её, разложить по полочкам. На душе было неспокойно, и он не мог дать названия своим чувствам, найти определение своему противоречивому состоянию, но минутное облегчение, которое пришло от осознания, что она здесь — его очередная странная надежда, — сменилось какой-то гнетущей, тревожной тоской. Из раздумий его вывел звук приехавшего лифта. Мужчина поднял глаза, чтобы в то же мгновение встретиться с озадаченным взглядом напротив. — Ты… Ты тоже тут? — стройная блондинка — уже без шарфа, без пальто, с халатом на плечах — в упор смотрела на него своими невозможными зелёными глазами, и в этот момент Геннадий понял: он погиб.