***

      — Мой первый муж говорил «Лучше перебздеть, чем недобздеть», — объяснила бабушка свою задержку, усаживаясь за стол позже всех.       Папа раздраженно звякнул вилкой по тарелке и закатил глаза.       — «Бдеть», бабуль, — поправил Стась, — там бдеть, а не бздеть.       — Нет, он говорил «бздеть». Он вырос рядом с Привозом, он знал, о чем говорил. Стасенька, кушай блинчики, зачем ты такой худой?       Завтраки последнее время проходили тихо, без привычных разговоров, шуток и скандалов. Стась садился подальше от отца, а тот словно бы боялся потянуться к нему первым. Мама тоже тяготилась молчанием, но в доме уже поселилась напряжённая тишина, в которой плавали, как караси в мутном пруду, обрывки родительских разговоров и непонятных намёков.       Бабушка выходила завтракать редко, и теперь Стась порадовался, что все наконец в сборе, как раньше, за одним столом. На завтрак были блинчики и вареные сосиски, кофе и конфеты — и уже это одно внушало оптимизм.       К тому же бабушка мигом оценила обстановку и сходу взяла быка за рога:       — Если вы сами не поговорите за свои проблемы, то кто за них поговорит? — спросила она, обращаясь ко всем сразу. Как всегда по утрам её одесский акцент был особенно сильным. «Что» она произносила как «Шо», а в конце каждой фразы так задирала интонацию, словно вся её речь состояла из одних только вопросов. — Или вы будете мне рассказывать, что эта гнетущая тишина за столом у нас теперь будет нормально? Когда хоронили моего первого мужа, и то было веселей.       Она отхлебнула кофе из чашки и повернулась к маме:       — Мой брат, твой дядя Яша, был ювелиром от бога. Он работал у самого Вартаняна. Он делал Картье, а в соседнем подвале делали Тиффани. Он делал такое Картье, что люди стояли, раскрывши рты, и боялись дышать! Он зарабатывал хорошие деньги. Мы все на них жили так, что слава богу. А потом он сделал какую-то маленькую монетку и поставил на ней печать «Гознак», совсем как настоящую, и к нему пришли люди из КэГэБэ. Просто поговорить. Но дядя Яша был умным, он учился в институте на инженера, и он понял, что запахло жареным. И знаете, что он сделал?       Никто не знал, и бабушка продолжила:       — Нет, он не стал дома молчать и бросать на всех мрачные взгляды. Он пришел и сказал, что запахло жареным. Мы все покричали, потом подумали, потом опять покричали, а потом мой второй муж, упокой, Господи, его душу, поговорил со своим другом, тот поговорил со своим другом, и дядю Яшу быстренько взяли матросом на греческий корабль, хотя из дяди Яши такой же греческий матрос, как из меня русская балерина. Зато теперь дядя Яша в Салониках делает свое Картье, и дай бог ему здоровья. — Бабушка положила ладонь на мамину руку, — на свадьбе со своим третьим мужем, твоим отцом, я была вся в Картье, в Тиффани и в Адидасе. Как принцесса Диана.       Стась рассмеялся так, что чуть не грохнулся со стула на пол.       — Роза Натановна, к чему этот вечер воспоминаний? — устало спросил папа, — пейте уже свой кофе.       Бабушка тяжело вздохнула и спросила у мамы:       — Лилечка, ты вышла замуж за человека, который не понимает простых намеков, ты уверена, что счастлива в браке? — И как всегда, не дождавшись ответа, продолжила уже в сторону папы, — это я к тому, что семья — это сила. Только нужно делиться проблемами, а не молчать, набрав в рот воды, как ксендз в синагоге. Вы понимаете меня, Владимир Львович?       Папа старательно прожевал сосиску, отпил кофе, вытер губы салфеткой и только потом ответил:       — Воспитание детей, Роза Натановна, занятие непростое. Иногда бывают ошибки, перегибы. Что бы там не случилось между мной и Стасем, мы уже уладили этот вопрос…       — О, я вижу, как вы уладили этот вопрос! — вспыхнула бабушка, — нет, я не полезу в ваши отношения, куда мне! Я в ваших педагогиках ничего не понимаю, я знаю только, что ребенок должен быть здоровый, сытый и счастливый. И что же я вижу?       — Что? — спросил Стась. Ему было ужасно весело, как и каждый раз, когда бабушка брала за столом слово.       — Я вижу, что кое-кто, — бабушка выразительно посмотрела на папу, — возомнил себя таким Макаренко, что мне смешно! Я вижу, что ребенок ходил побитый и со слезами и чудом вернулся домой!       — Не ходил я со слезами, — обиженно уточнил Стась.       — Стасенька, кушай, пожалуйста, свои блинчики, — бросила бабушка и вновь взялась за папу, — Я вижу, что кое-кто сел в этой жизни мимо стула и теперь срывает злость на ребенке. Я вижу, что кое-кто имеет смелость, чтобы бить ребенка ремнем, но не имеет смелость, чтобы признаться, что затащил нас всех в такие проблемы, что дядя Яша со своим КГБ ещё будет смеяться. И не надо на меня смотреть страшными глазами! Я похоронила троих мужей, я знаю всё, что вы можете мне сказать, и всё, что не можете! — Бабушка свирепо тряхнула бигудями, — что у вас там случилось, что мы все теперь сидим с кислыми рожами, как на похоронах, имею я право знать или не имею?       Папа смущенно поерзал на стуле, переглянулся с мамой и тихо ответил, пряча ото всех глаза:       — Платеж по ипотеке оказался почти в два раза выше, чем мы думали. Они так прописали всё в договоре, что было непонятно…       Бабушка многозначительно поцокала языком и сказала:       — Ну, конечно. Вы думали, что всё за эту жизнь знаете. А они умеют так оформить договор, что когда вы даёте им в долг, то еще остаётесь должны.       Мама, которая всё это время стоически не проронила ни звука, мягко коснулась бабушкиного плеча и попросила:       — Давайте не будем скандалить, ситуация и так непростая…       — А кто скандалит? — бабушка театрально хлопала глазами и оборачивалась, — кто? Покажите мне! Владимир Львович решил пустить нашу семью по миру, и кто я такая, чтобы ему возмущаться?       Папа вскочил так проворно, будто его под столом ужалила пчела.       — Роза Натановна! — взревел он, — это было наше общее решение. Коллегиальное!       — Что Роза Натановна? Я семьдесят лет Роза Натановна! И не реагируйте вы так бурно. Я только что узнала, что на старости лет пойду работать в короткой юбке на трассу, дайте мне покричать, прежде чем я начну думать.       Думала бабушка минуты две. За это время все успокоились, расселись по местам и доели завтрак. Бабушка покусала губу, потеребила заколку в виде стрекозы на своем халате, вздохнула и сказала неожиданно для всех:       — Нельзя вас в этом винить, Владимир Львович. Вы хотели как лучше. Вы хотели сделать красиво. Конечно, большой город, новая квартира, престижная работа, кто же откажется?       Папа удивлённо захлопал глазами и хотел было что-то ответить, но бабушка продолжила, махнув рукой:       — Все мужчины любят делать красиво, и если их за это ругать, они становятся совсем бесполезны. Мой второй муж умел делать женщине красиво. Ах, скольким женщинам он успел сделать красиво, прежде чем я узнала! Упокой, Господи, его душу… Стасенька! — бабушка повернулась к Стасю, достала из кармана халата смартфон в розовом чехле с блёстками и протянула ему, — поставь мне сюда этот цирлих-манирлих, чтобы я могла позвонить дяде Яше в Салоники.       — Ватсап? — догадался Стась.       — Не надо ругаться, мой драгоценный, просто сделай, как бабушка просит.       Пока Стась копался в ее смартфоне, та снова заговорила, откинувшись на стуле и сложив на животе полные руки.       — Я расскажу вам одну историю, и вы ее послушаете, потому что это правда. Когда мой старший брат, ваш дорогой дядя Миша, — уточнила бабушка, — был в шестом классе, наш папа решил, что тот должен быть отличником, чтобы поступить в медицинский, выучиться на гинеколога и стать человеком. Но из дяди Миши никак не получалось отличника. Папа поворчал и решил, что из хорошистов тоже получаются неплохие гинекологи, но у дяди Миши в шестом классе были другие планы: он не хотел быть ни отличником, ни хорошистом, ни гинекологом — он хотел играть в футбол. Тогда папа взял свой ремень и с его помощью показал дяде Мише, как сильно он хочет, чтобы тот стал хорошистом, а потом ещё добавил, чтобы показать, как он мечтает о сыне-отличнике. И что вы думаете? Дядя Миша забрал свой мяч и ушел из дома на неделю. Никто не знал, где он — его не было ни в школе, ни у друзей, ни у родственников. Мы облазали все чердаки и подвалы в нашем районе и написали заявление в милицию, обошли соседей, но никто не видел дядю Мишу. За эту неделю наш дорогой папа забыл, как кушать и спать, а когда дядя Миша наконец вернулся — грязный, уставший, без мяча, но со вшами, — папа сказал, что он может быть кем угодно — хоть футболистом, хоть космонавтом, лишь бы был здоров. Дядя Миша ещё полгодика поиграл в футбол, а потом ему надоело, и он закончил школу без троек, поступил в медицинский и стал гинекологом. Женщины любили его больше, чем Алена Делона, от Большого Фонтана до Пересыпи половина детей родилась ему в руки.       Бабушка встала, взяла у Стася свой телефон, поправила очки и спросила:       — Надеюсь, этот намек все поняли?       Стась с отцом удивлённо переглянулись. Папа пожал плечами, а Стась проворчал:       — Не хочу я быть гинекологом…       — И не будешь, мой золотенький! — бабушка заковала его в крепкие объятья и прижала к своей пышной груди, — гинеколог в нашей семье уже есть. А ты будешь актером, потому что нет на свете ещё одного такого же красивого мальчика, как ты.       Отпустив слегка придушенного Стася, она поглядела в свой смартфон, пробормотала недовольно: «Достали уже со своим спамом» и медленно и торжественно, как умела только бабушка, поплыла из кухни в коридор. На полпути она обернулась и сказала, как бы между прочим:       — Не кисните. Бабушка позвонит дяде Яше, потом дяде Мише, потом своему четвертому мужу, и будет вам ипотека. Чтоб вы все были здоровы!