Лепестки

Когда наконец объявили о конце «праздничной церемонии», Джихан чуть только не подпрыгнул от радости. Ему все до смерти надоело! Сидит тут, как дурак, точно ему интересны кретинские праздники, которые устраивает чокнутый директор. Тем более, что отец и вовсе не соизволил явиться, поэтому Джихан выглядит чуть ли не круглым сиротой. Вон, все остальные пришли с отцами и матерями, в крайнем случае, с дедушками и бабушками. А он — с одним только Хазаром. Хорошо хоть брат смог найти время! Так что лучше было бы сейчас поехать домой и забыть об этой школе до осени. Но директор устроил глупое празднество с награждением «лучших учеников» — тех, кто закончил год с отличными результатами. Все они маменькины сыночки и выпендрёжники! — со злостью подумал Джихан, глядя на Али Асланбея, поднимающегося на сцену прямо к директору, который вручил ему награду, пожал руку и пожелал дальнейших успехов. Самого Джихана, разумеется, никто и не думал поздравлять. Вручая ему табель успеваемости, учитель лишь коротко вздохнул, дескать, могло бы быть и лучше. Можно даже не сомневаться, что от отца влетит по первое число за «лень и небрежное отношение к учебе», но Джихану плевать! Пусть орет сколько в него влезет, в конце концов Джихан не просил переводить его в эту школу, ему и в старой было неплохо. Но раз «так хотела бабушка», отец решил «исполнить ее последнюю волю». Он бы лучше слушался бабушку, когда та жива была, а то ведь тоже с ней ругался, как и с мамой. Может быть, отец думает, что Джихан дурачок какой и ничего не соображает, да только он все видел и слышал! И давно уже понял, что отец — просто-напросто бесчувственный чурбан. Ему никогда ничего не нравится! Ну, если только кричать и топать ногами… Никого он не любит и не любил, мама была права. Впрочем… есть одно исключение: брат Хазар. Но ведь его нельзя не любить, он всегда всё делал и делает правильно, так, как хочется отцу. Джихан тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями и, для разнообразия, посмотрел вперед, туда, где у сцены уже собралась целая толпа учеников и их родителей, которые о чем-то весело переговаривались друг с другом и с директором. Али Асланбей и два его приятеля и одноклассника что-то оживленно обсуждали и смеялись. Директор же тем временем раскланивался с их родителями. Отец Асланбея кивнул директору, после чего повернулся к родителям одноклассников Али. А его мать тем временем, улыбаясь, разговаривала со своими сыновьями. Интересно, зло подумал Джихан, стал бы этот Асланбей лучшим учеником, если бы его мамаша не была главой попечительского совета, а папаша — чуть ли не первым богачом в Мидьяте. Вот директор перед ними и стелется! Хотя, конечно, это не отменяет того факта, что Али — зануда и заучка, которого прямо-таки руки чешутся проучить. Один раз, стоит сказать, Джихан с ним чуть не схлестнулся. Это случилось в день школьного футбольного матча. Команда Джихана, к сожалению, проиграла, причем, капитан, его одноклассник Альп, обвинил во всем его. Дескать, именно из-за Джихана их вратарь пропустил гол, так как он не обеспечил защиту: — Иначе этот заучка ни за что бы не забил! — воскликнул Альп. — Какой еще «заучка»? — не понял Джихан. — Да и вообще, я не виноват, что так получилось, они… сделали обманный маневр, вот! — Если не умеешь, нечего было лезть в команду! — продолжал горячиться Альп. — А ты еще был против, чтобы мы приняли Асланбея, — подлил масла в огонь их вратарь, Левент. — Вон, гляди, заучка заучкой, а голы забивает как нужно! — И не говори! — поддакнул Альп. Тут уже Джихан не выдержал и налетел на них с кулаками, к счастью, его поддержал закадычный приятель Джемаль, с которым они сидели за одной партой и были прямо-таки неразлучны. Драчунов растащил учитель физкультуры и отправил к директору. В результате они получили строгий выговор, а кроме того, директор сообщил о драке родителям нарушителей порядка. И отец, это уж как водится, выпорол Джихана. Дней через пять Джихан вместе с Джемалем на большой перемене вышли во двор и уселись на лавочку в сквере, неподалеку от спортивной площадки. На соседней лавочке сидел в одиночестве Али Асланбей, он листал учебник по физике и жевал сэндвич, запивая соком из пакетика. Джемаль подтолкнул Джихана локтем, показывая глазами на Али: — Смотри, вон этот… из-за которого мы тогда проиграли! Джихан поднялся со своего места и пересел на другую лавочку, рядом с Али Асленбеем: — Ты чего тут? — спросил он, выхватив у него учебник. — Спятил, что ли?! — вскинул голову Али. — А ну, отдай! — А ты отними! — усмехнулся Джихан, спрятав учебник за спиной. — Я сказал, отдай! — в упор взглянул на него Али. Он тоже поднялся со своего места по подошел к Джихану вплотную. — Немедленно! — А то что? — ухмыльнулся Джихан и легонько толкнул Али в грудь. — Вот что! — Али в ответ со всей силы толкнул его локтем и выхватил свой учебник. — А не много ли на себя берешь, Асланбей? — вмешался Джемаль, подскочив в ним. Он собирался было уже толкнуть Али в спину, как вдруг за спинами у них раздался чей-то незнакомый голос: — Эй, в чем дело? Какие-то проблемы?! Обернувшись, Джихан увидел незнакомого парня, явно из старших классов, который, очевидно, со своей компанией только что вышел во двор и заметил конфликт младших. — А тебе чего надо? — нимало не смутившись, взглянул ему в лицо Джихан. — Сейчас узнаешь, чего мне надо! — угрожающе проговорил тот и шагнул прямо к Джихану. Тот уже было собрался дать нахалу сдачи и замахнулся, но Джемаль дернул его за рукав и тихо проговорил: — Оставь, не связывайся! Али Асланбей тем временем повернулся к незнакомцу и, покачав головой, проговорил: — Ахмет, прекрати! — Прекращу, когда эти два кретина уберутся отсюда! — отозвался Ахмет. — Уже ушли, не обращай внимания, брат, — пожал плечами Джемаль, — мы ж просто так… пошутить хотели… Пошли, Джихан! — он потянул Джихана за собой. — Для шуток найдите себе кого другого, — донеслось им в спину. — А если еще раз к моему брату сунетесь, то пеняйте на себя! Все руки и ноги повыдергаю, ясно?! — Все, Ахмет! — Али взял его за руку. — Пошли отсюда. Не надо тут… кричать! — Ты что, испугался их, что ли, этого типа? — недоуменно воззрился на приятеля Джихан, когда они уже вернулись к себе в класс. — А ты хотел, чтобы нас опять к директору потащили и отчитали перед всеми? — зло проговорил Джемаль. — Потому что если бы мы ввязались в драку с Ахметом Асланбеем, это, поверь мне, то еще удовольствие. — Он не стал бы драться с «малышней», ведь так нас старшие называют? — За брата — стал бы! А потом еще директор отругал всех, вызвал родителей, и вот тогда… Приехала бы их мать и устроила еще один скандал. Видите ли, ее сыночки «ни за что не полезли бы в драку, если бы их не вынудили». — Ты уже ввязывался, что ли? — хмыкнул Джихан. — Было дело, — ответил Джемаль, — пару лет назад, тебя тогда не было… Джихан сердито встряхнул головой, отгоняя ненужное воспоминание. Подумаешь, нашелся тут… весь из себя! — вновь обругал он про себя Али Асланбея, глядя, как отец потрепал его по голове, а мать ласково приобняла за плечи. Цацкаются с ним, как с малолетним, зло подумал Джихан. Вслед за этим старшие братья Али по очереди кивнули матери и отцу и направились к выходу, а сам Али отошел в сторону и присоединился к своим одноклассникам. Родители же его, распрощавшись с директором, также направились к выходу. «Интересно, — все никак не мог успокоиться Джихан, — а этого зубрилу несчастного папаша его тоже лупит за… хотя, он вроде не прогуливает и не дерется… Ну, мало ли, за что можно схлопотать затрещину от папеньки? Или его маменька в обиду не дает?» «Как там отец назвал однажды этого Асланбея? — пронеслось в голове у Джихана. — Транжира, который мнит себя властелином Мидьята, а на самом деле — смотрит в рот своей жене, подкаблучник!» Вот, видимо, и сыночек в него — трус и подхалим. Подлизался к учителям, вот и пожалуйста — лучший ученик школы! Чего уж не целого мира?! Нет, все же каков же наглец, а! Прямо вот руки чешутся проучить как следует. А вот была бы здесь мама, она ведь тоже Джихана ни за что в обиду не дала… Никому! Да и вообще, пусть этот Али тоже не мнит из себя невесть что, у Джихана, если уж на то пошло, тоже есть старший брат. И он, если надо, заступится за него. Обязательно! — Джихан, эй, ты чего, братишка? — брат Хазар, который сидел с ним рядом, тронул его за локоть. — О чем задумался? — Ни о чем! — отмахнулся Джихан. — Поехали лучше домой, брат! — А как же мороженое? — прищурился Хазар. — Ты же еще утром просил меня заехать в то кафе, где готовят твое любимое, с вафлями. — Точно! — расплылся в улыбке Джихан. — Поехали скорее! Брат всегда умел подбодрить и утешить его, и за это Джихан обожал и обожает его. Теперь, если подумать, у него остался только брат Хазар. Из тех, кто любит… и не орет на него без конца так, что иной раз кажется, барабанные перепонки лопнут.

***

Разумеется, отец был, как всегда, не в духе. Говорят, если у человека непонятно почему плохое настроение, значит, он встал не с той ноги. А вот отец Джихана, судя по всему, проделывает подобное каждый день. — Почему так поздно? — в упор взглянув на сыновей, спросил он, стоило только Джихану и Хазару переступить порог особняка Шадоглу. — Извини, папа, — как ни в чем ни бывало улыбнулся ему Хазар, — просто праздник в школе у Джихана несколько затянулся. Поздравляли лучших учеников и… — Ясно, — вздохнул отец. — Но к тебе, я так понимаю, это не имеет отношения, да? — сурово сдвинув брови, спросил он у Джихана и протянул руку. Джихан вздохнул и протянул отцу свой табель успеваемости. Да, тут уж не убережешься, вздохнул он про себя, ведь как ни крути, а похвастать нечем. Отец раскрыл табель, просмотрел, после чего тяжело вздохнул и отдал его обратно Джихану: — И когда ты только прекратишь балбесничать? — покачав головой проговорил он, стоит заметить, на удивление спокойно. — Я… — от неожиданности Джихан прямо-таки опешил. Он-то ожидал, что отец начнет топать ногами, кричать и в конце концов схватится за ремень. — Ладно уж, — махнул рукой отец. — Хорошо хоть вел себя прилично последнее время, обошлось без драк и скандалов… Ступай к себе, а я пока распоряжусь, чтобы накрывали ужин. Джихан зашвырнул школьную сумку в самый дальний угол и плюхнулся на кровать. Все! Теперь можно наконец-то отдыхать: играть с приятелями на улице, кататься на велосипеде, благо брат Хазар его починил, и может быть, они с братом успеют все же съездить в поместье. Брат Хазар учится теперь в Германии (отец пусть и с трудом, но согласился его туда отправить) и домой приезжает только на каникулы, так что надо, как говорят, ловить момент. А еще брат обещал съездить к маме… На кладбище. Воспоминание о маме, как обычно отозвалось тупой болью в груди, и слезы сами собой навернулись на глаза. Сегодня еще, как на грех, праздник этот в школе, и ведь все, практически все одноклассники приехали в сопровождении отцов и матерей. Вон, этот Асланбей хотя бы! Как мать обнимала его, улыбалась ему… Конечно, она же его мама, она любит его, и он, разумеется, ее тоже любит. Или Джемаль — с ним тоже была его мать, Фахрие ханым. Она всегда такая веселая, угощает Джихана сладостями всякий раз, когда он приходит в гости… Мама тоже любила, когда к Джихану приходили одноклассники, правда, в той школе он дружил по-настоящему только с Ильясом, сыном шофера доктора Шахина, одного из ближайших соседей. С Ильясом тоже было весело, жаль только бабушка его недолюбливала, но, как она всегда говорила, ради «своего маленького Джихана» согласна потерпеть «неугодных людей в доме». Вообще, бабушка чем-то похожа была на папу: она точно так же раздражалась по пустякам, могла накричать, но все это касалось лишь прислуги. Ну, и с отцом они иногда спорили о чем-то, он всякий раз хлопал дверью и уходил, говоря, что «мать его не понимает, поэтому пусть оставит свои уговоры, он все помнит и забывать не станет». Когда мама… когда ее не стало, Джихану показалось, будто теперь все дни станут темными-претемными, и рассвет больше никогда не наступит. Годом ранее умерла бабушка, и это тоже стало ударом для всех. Отец даже плакал! Джихан сам видел, как он сидел один в пустой гостиной и вытирал платком глаза. Он аж обомлел! А потом постарался как можно быстрее скрыться, дабы отец не заметил его… Отец и брат Хазар говорят, что мама «долго болела», но предпочитала скрывать ото всех свою боль. Но ведь так не бывает! — упорно твердил себе Джихан. Вот — мама была рядом, приходила по вечерам к нему в комнату, обнимала, желала спокойной ночи… По утрам будила его, аккуратно тряся за плечо и повторяя, что уже пора вставать. Когда он возвращался из школы в перепачканной или порванной одежде, потому что поругался или подрался, то быстро вела его умываться и переодеваться, дабы не увидел отец. Она читала ему веселые сказки, когда он был совсем малышом, катала на карусели в парке, покупала игрушки… И вдруг — исчезла куда-то! Ему сказали, «легла на операцию». Брат с отцом один раз отвезли его к ней в больницу. Мама была бледная, она лежала в постели, прикрыв глаза, но, увидев «своих мальчиков», слабо улыбнулась и протянула руку, из которой тянулся прозрачный провод капельницы. Джихан поцеловал маму и сказал, что хочет, чтобы она поскорее выздоровела. — Уже… скоро, мой лев! — тихо проговорила мама. — Знай, сыночек, я люблю тебя… больше всех! — И я тебя, мамочка! — сказал Джихан. — Когда ты вернешься, мы поедем в поместье. И пойдем там на реку, да? — Да… непременно! — она тяжело вздохнула и вновь прикрыла глаза. Врач сказал, что маме пора отдыхать, и брат увел его. Отец задержался ненадолго, после чего они вместе поехали домой. Утром в доме наступила тяжелая, гнетущая тишина. А мамины туфли выставили за ворота… Поначалу Джихан плохо понял, что говорил ему брат, нисколько не стесняясь своих слез. Когда же понял… Отец вот, к примеру, любит повторять, что «мужчина должен быть сильным», но в тот момент Джихан просто не мог сдержаться! Он плакал в объятиях брата, повторяя, что все неправда, не могла мамочка умереть, это же так несправедливо! Отец же не плакал. Совсем! Во всяком случае, Джихан не видел, хотя и следил украдкой за отцом. Поначалу Джихан даже думал, что отцу все равно, впрочем, он и сейчас так думает. Просто брат убеждает его в обратном, но Джихан уже не ребенок! И в свои двенадцать лет он способен понять, что если бы отец любил и почитал маму, он грустил бы и оплакивал ее. Ходил к ней на могилу. Но он был там всего лишь пару раз. Джихан прекрасно помнил, как постоянно просил отца свозить его на кладбище, но тот всякий раз придумывал отговорки: то у него работа, то встреча с армейскими друзьями, то еще какая-нибудь ерунда. На самом же деле Джихан подозревал, что отец просто не хочет навещать мамину могилу, потому что не хочет, он всегда пренебрегал мамой, даже когда она была жива. Джихану было тогда лет семь или восемь, и случилось это незадолго до самого страшного дня. Мама иногда чувствовала себя не очень хорошо, запиралась у себя в комнате, а когда Джихан спрашивал у нее, почему она грустит, обнимала его, целовала в макушку и говорила, мол, ничего страшного, ее милому сыночку просто показалось. В тот день Джихан будто бы случайно обмолвился, что хотел бы поехать в поместье, как раньше, когда старший брат еще не уехал в колледж. Мама улыбнулась, кивнула и сказала, что поговорит с отцом, возможно, он согласится, и они смогут поехать все вместе буквально на выходных. А вечером разразился скандал… Джихан слонялся без дела по двору, потом заглянул на кухню, взял из вазы несколько шоколадных конфет, благо, кухарка Нигяр не видела, а то непременно начала бы причитать, чтобы «Джихан бей не портил себе аппетит». Потом он еще несколько раз прошелся взад-вперед до ворот и обратно, попинал от скуки попавшийся под ноги камень… Джихану было скучно. Брат уехал куда-то по своим делам, кажется, встречался со своими бывшими одноклассниками, а мать с отцом были заняты своими делами. Подумав немного, Джихан решил вернуться в свою комнату и включить какой-нибудь мультфильм. Отец отдал ему старый видео-плеер Хазара, поскольку подарил брату новый, а кроме того лично свозил в магазин и накупил кассет с мультфильмами. Все ж таки, если подумать, иногда отец может быть добрым. Брат же перед отъездом подарил Джихану кучу книг, сказал, что это дико интересно, начнешь читать — не оторвешься. Честно признаться, Джихан открыл одну, полистал… Это оказалась история про какого-то дурака, который по собственной же глупости подставился и попал в тюрьму по ложному доносу. Причем, так и не понял, болван, что его обвели вокруг пальца его же собственные знакомые, с которыми он за руку здоровался. Джихан дочитал до встречи этого несчастного с другим заключенным, который был поумнее, и так понимать, догадался, что к чему. Они стали обдумывать побег, и на этом месте Джихану надоела эта нудная история, хотя брат утверждает, что дальше как раз и начнется все самое интересное. Может быть, стоило почитать дальше? Вдруг недотепа сбежал из тюрьмы и поубивал всех предателей? Так было бы справедливо! И тогда, пожалуй, герой перестал бы быть тюфяком… Тюфяком быть плохо, отец всегда так говорит… Поднявшись на террасу, Джихан услышал громкие голоса. Окно в малую гостиную как раз выходило во двор и было открыто. Мать с отцом находились в комнате и громко спорили друг с другом. — Да, я не понимаю! — воскликнула мама. — Не понимаю и никогда не пойму, почему мы не можем поехать! Я родилась в тех местах, ты тоже родился и вырос в поместье. Юсуф бей, которого ты зовешь братом, живет там… Я хочу провести несколько дней… — Так поезжай! — рявкнул отец. — Я, что ли, тебя держу? — Я хочу, чтобы мы были все вместе: ты, я, наш сын… — Сколько раз тебе повторять, Назлы, — вновь повысил голос отец, — ноги моей больше в том доме не будет. Я не вернусь в поместье, я его… ненавижу! И не заикайся больше об этом, поняла? — Значит, мне так и сидеть здесь? — вскричала мама. — Сколько лет уже это длится?.. Я устала, слышишь, устала! — Тебя сразу обо всем предупредили, Назлы, — отчеканил отец. — Ты все знала, так что не поднимай больше эту тему! У тебя и твоего ребенка есть все, я вас полностью обеспечиваю, чего еще ты от меня хочешь! — Это невыносимо! — голос мамы дрогнул. — Да, я согласилась, я все терпела, но ты… ты мне даже не улыбаешься! Неужели это так трудно хотя бы раз сказать мне ласковое слово?! До сих пор не забыл, да? — Хватит, Назлы! — Ты никогда, никогда не переставал ее любить! Отец не ответил и уже в следующий миг выскочил во двор. — Почему ты не любишь маму? — не выдержав, Джихан вскочил со скамейки, где устроился. — Почему заставляешь ее плакать? — спросил он, удивляясь собственной смелости. — Джихан, — строго взглянул на него отец, — ты что, подслушивал? — Я больше не буду любить тебя! — смахивая непрошенные слезы, проговорил Джихан. — И я тоже тебя заставлю плакать, вот посмотришь! — Ах ты… — отец замахнулся на него, но тут мама выбежала из дома и закрыла его собой: — Не тронь его, Насух, — воскликнула она, — лучше убей меня, но сына не трогай! — Твой сынок тебе под стать! — выплюнул отец и ушел. Мама принялась утешать Джихана, мол, папа просто устал, он не хотел ругаться, и вообще, Джихан должен его почитать… Он же лишь поцеловал маму и пообещал самому себе, что когда станет взрослым, то ни за что не позволит отцу кричать на маму и обижать ее. А теперь получается, что Джихан никогда уже не сможет выполнить обещание, ведь мамочки больше нет!.. Это же ужасная несправедливость! Что ж, кажется, теперь остается одно: хранить о маме добрую память и не позволять отцу пренебрегать ею. Он станет навещать мамину могилу в любое время, когда ему этого захочется. И в память о ней непременно должен посадить там ее любимые цветы. А то в последний раз, когда они с братом были на кладбище, на могиле сиротливо лежали лишь засохшие лепестки с букета, что принес отец, когда однажды все-таки соизволил явиться. Брат Хазар тогда убрал сухие цветы и венки, они положили свежие, и Джихан подумал, что мама была бы рада. А еще — что эти сухие лепестки обидели бы ее, как и раньше, когда отец бывал груб и невнимателен. Когда мамы не стало, и в дом приходили люди, чтобы выразить отцу соболезнования, то Джихан случайно подслушал, как доктор Шахин сказал кому-то, мол, «при жизни-то Насух Шадоглу не очень жену баловал, а теперь осталось лишь жалеть об этом, что имеем, не храним…» Джихан считал, что доктор Шахин прав, и мама, если она все видит, оттуда, куда она ушла, то очень грустит. Поэтому не хочется, чтобы мама думала, что ее все забыли. Пусть отец не горюет, но они с братом станут приходить к ней как можно чаще. Чтобы маму не огорчали увядшие цветы с опавшими лепестками.

***

Насух налил себе воды и уселся в кресло. Как же он устал сегодня! Еле-еле удалось предотвратить крупные убытки. Насух с таким трудом нашел партнеров, которые согласны были инвестировать крупную сумму в строительство новой фабрики, и контракт уже практически был подписан, заключены договора со строительной компанией… И тут вдруг инвесторы дали, так сказать, задний ход. Видите ли, они «считают дело убыточным», так как прибыль им нужна как можно скорее. Что ж, пришлось все планы менять на ходу, искать новых инвесторов, правда, не столь состоятельных, но тем не менее… Главное, чтобы не сорвался контракт, и строительство началось как можно скорее. А эти предатели, как ему удалось выяснить, перебежали в компанию Нихата Асланбея, потому что тот, понимаешь ли, затеял строить новый отельный комплекс в Урфе. Кретин! Вот и искал бы инвесторов там, зачем переходить дорогу Насуху?! Нет, тут ясно откуда ветерок подул! Жена Асланбея — просто беспринципная нахалка, которую он, не поймешь по какой причине, допустил к мужским занятиям. И теперь она переманивает чужих инвесторов и деловых партнеров, как последняя проходимка. Впрочем, говорят же, что муж да жена — одно целое, так что оба они там друг друга стоят. И ведь не подкопаешься! Что, собственно, Насух может Асланбею предъявить? Что инвестору не понравился проект Насуха и он нашел более выгодный? Так его же и обвинят после такого в непрофессионализме! Насух отпил еще глоток воды и закрыл глаза. Шайтан бы с ним, с проектом этим! — вздохнул он. Хотя именно из-за этих неприятностей Насух не смог сегодня поехать в колледж на праздник в честь окончания учебного года у Джихана. Правда, этот оболтус все равно закончил год хуже некуда и гордиться там нечем, но так ведь принято — ходить на эти… сборища. Помнится, когда Хазар только-только пошел в школу, они с Назлы пару раз посещали подобные празднества. Насух быстро уставал от шума и суеты, а вот жена радовалась да и Хазар сиял от радости. Назлы ласково целовала его в лоб, а Насуха прямо-таки передергивало. За много-много лет он так и не смог избавиться от этого чувства! Всякий раз, когда он видел, как Назлы ласково улыбалась Хазару, как она обнимала его, успокаивала, когда у него что-то болело, Насух не мог отделаться от мысли, что это — неправильно, и так быть не должно. Пусть Назлы была идеальной матерью, любила старшего сына и никогда не отделяла от своего родного ребенка, но все равно, Насух думал только об одном: она не должна быть рядом и воспитывать Хазара. Он хотел другого! Чтобы рядом была Айше. Чтобы не было никогда того проклятого пожара. И чтобы они жили с Айше в мире и согласии, воспитывали бы детей. Вместе! Насух снова глубоко вздохнул. Послезавтра — очередная годовщина того страшного дня. В следующем году будет уже двадцать лет, как Айше ушла… А вчера она вдруг вновь приснилась Насуху. Первые годы после трагедии его донимал один и тот же сон: Насух видел объятый огнем дом, слышал, как Айше звала его, и он будто бы бежал к ней, хотел спасти, но не успевал. Его словно держал кто-то, ноги наливались свинцом, и он не мог сдвинуться с места. Насух просыпался в холодном поту и потом до самого рассвета ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Потом сон этот стал снится ему все реже и реже, но вчера… Насуху приснилось, что он все-таки приехал в поместье, и будто ему заранее было известно, что Айше там, и она ждет его. Сгорая от нетерпения, он вошел в дом и похолодел от ужаса, увидев черные от копоти стены. Внутри все осталось так, как было тогда, после пожара. И тут Насух увидел ее. Айше стояла у окна, спиной к нему; Насух видел ее стройный силуэт в лучах заходящего солнца. На Айше было длинное черное платье с белым шелковым воротником, то самое, что она надела в день, когда они с заключили никях, а на плечах — белый шелковый шарф. Насух стоял на пороге и улыбался сквозь слезы: — Айше моя, — прошептал он, — Айше, ты здесь! Я нашел… Я пришел к тебе, пришел за тобой, любимая моя, родная! — Ты слишком опоздал, Насух, — отозвалась она. — Не сердись, душа моя, ну, посмотри на меня, прошу… прости меня, Айше! — взмолился он. Айше даже не тронулась с места: — Я стала совсем другой, и ты меня уже не сможешь узнать. Забыл ты свою Айше, да, Насух? — Я люблю тебя! — вскричал он и бросился к ней, чтобы обнять и прижать наконец к груди, но тут с ужасом вдруг осознал, что в комнате никого нет, а на полу, в пыли и золе лежит белый шелковый платок. Тот самый, что был в день никяха на Айше, и который Насух нашел потом ее комнате, когда вернулся и узнал о трагедии. Дальше он будто бы бегал по извилистым и темным коридорам, звал Айше и умолял о прощении, но ответом ему была лишь тишина… Проснулся он уже под утро с тяжестью на сердце и, разумеется, заснуть так и не смог. Надо все-таки наведаться в поместье, подумалось ему вдруг. Сходить к ней на могилу… Ему прекрасно известно, что Юсуф следит за тем, чтобы за могилой Айше, ее брата и сестер как следует ухаживали. Первое время Насух с утра до вечера просиживал там, разговаривал с Айше, обещал ей никогда не оставлять их сына, и на какое-то время ему становилось чуть легче на душе. А когда теплый ветер шевелил листву над его головой, овевал влажные от слез щеки, Насуху чудилось, будто сама Айше целовала его и гладила по голове. И тогда Насух закрывал глаза и вновь, словно наяву видел ее — в темно синем платье, когда она стояла на обочине и махала ему рукой. В самый последний день, когда Насух видел ее живой. Насух вспомнил, что всякий раз, когда приходил к Айше в ее маленький, уютный домик, на столике в ее комнате почти всегда стоял букетик полевых цветов. Она говорила, что ей хочется хоть как-нибудь украсить комнату, а цветы «делают ее живой». В последний раз, когда Насух навещал ее могилу, то с удивлением обнаружил там букет полевых цветов. Правда, он уже почти засох, лепестки совсем облетели… Юсуф потом рассказал, что сам отдал распоряжение о тех цветах, потому что вспомнил рассказ Насуха, как Айше любила их. Странно, думал Насух, почему он ни разу не догадался подарить ей букет, когда она была еще жива. Думал, у них так много времени впереди, дескать, все успеет. Дурак! Как много он не успел… Самое главное — не сделал ее по-настоящему счастливой, не дал ей дом и семью, как обещал. А теперь только и осталось, что жалеть себя, глядя на опавшие лепестки на могиле. Да и Назлы хлебнула горя. А ведь она тоже ни в чем не была виновата. Он не любил ее, и тем самым заставил страдать. Да, иногда она просто-напросто раздражала его, но разве есть в этом ее вина? И на ее могиле теперь тоже только увядшие цветы — все, что осталось от их нескладной, разбившейся вдребезги жизни. Если бы не сыновья, Насух давным-давно ушел бы следом за Айше. Но отцовский долг велит ему заботиться о них, да и Айше с Назлы не простили бы, если бы он бросил Хазара и Джихана. Тем более, с последним одни проблемы. И в кого только мальчишка уродился таким строптивым и своевольным? Сколь Насух ни бился, ему не удалось наставить паршивца на путь истинный. Остается надеяться, что когда он повзрослеет немного, то мозги на место все же встанут. — Папа? — Хазар заглянул в комнату. — Я искал тебя, Нигяр хотела спросить, подавать ли ужин. — Ах, да! — кивнул Насух. — Ужин… Я и забыл! — Папа, ты в порядке? — насторожился Хазар. — Все хорошо, сынок, — Насух похлопал его по плечу, — просто я тут вспомнил… твою мать. — Маму?.. — грустно улыбнулся Хазар. В ответ Насух лишь молча кивнул. — Да, конечно, — проговорил Хазар, — ведь скоро годовщина… как ее нет с нами. Насух вздрогнул и только потом сообразил, что, да, верно, годовщина смерти Назлы ровно через три недели. Просто невероятно, что две скорбные даты, когда он потерял любовь всей своей жизни, и свою жену, идут практически друг за другом. А он уж успел испугаться… Однажды, когда Хазар был еще ребенком, он спросил у отца, как они с матерью познакомились. И Насух ляпнул, не подумав, мол, пришел однажды на кухню, увидел там ее и понял, что больше не сможет без этой красавицы жить. Он проговорился, сам того не желая, рассказал сыну об Айше, его настоящей матери, хотя, конечно, Хазар ничего не понял и не заподозрил. С того дня Насух время от времени позволял себе подобное: рассказывал сыну, как любил его мать, как в свое время не мог дождаться встречи с нею, если они разлучались надолго, какой она была красивой, как ярко сияли ее глаза, когда она улыбалась. Какой доброй и открытой была ее улыбка, совсем как у Хазара, он унаследовал ее от матери. — Странно, — пожал однажды плечами Хазар, — мне кажется, что я на маму не очень-то похож, хотя… со стороны виднее, правда? — Правда, сынок, — ответил Насух. — Ты очень на нее похож, поверь. С таким же большим, добрым и открытым сердцем. — Да, Хазар, ты прав… Ладно, — Насух поднялся со своего места. — Идем ужинать, ни к чему эти воспоминания, хватит на сегодня. Где там Джихан пропал, позови-ка его! — Сейчас, пап, — кивнул Хазар. — Кстати, — вспомнил вдруг Насух, — надеюсь, он прилично себя вел на школьном торжестве. Потому что сам знаешь его несносный нрав! — Что ты, пап, — покачал головой Хазар, — наоборот, Джихан весь вечер сидел там тихо, как мышка. — Потому что ему стыдно, что учился кое-как! — пробормотал Насух. — Будет ему урок! Хазар тяжело вздохнул в ответ: — Мне показалось, он немного расстроился, ну, потому что ты не пришел. Все остальные ведь были с родителями: и его одноклассники, и даже эти Асланбеи, представляешь, всем семейством явились. Ведь их сын стал лучшим учеником. — И здесь выходит обошли! — буркнул Насух. Надо же, эти проходимцы могут не только пакости делать исподтишка, но и детей воспитывать! — Ты о чем? — не понял Хазар. — Да ни о чем, забудь! — махнул рукой Насух. — Идем же! Позовем Джихана и я, пожалуй, пообещаю ему поездку в поместье, которую он давно уже клянчит. Чтобы, так сказать, вину загладить. — Папа, — улыбнулся Хазар, — это было бы замечательно! Поедем все вместе… И будет почти как прежде, когда еще мама была с нами. — Да, да, сынок, — Насух ласково погладил его по голове, — ты совершенно прав. Как в старые, добрые времена, и будто… она рядом. Твоя мама… Идем же, сынок, идем! Насух взял сына за руку, и они направились наверх, в комнату Джихана, чтобы позвать его на ужин и сообщить о готовящейся поездке.