Прошлое - прошлому

— Элиф, да не вертись же ты! — тетя Султан вновь взялась за расческу, чтобы, как она говорит, привести племянницу в порядок. — Я хочу посмотреть! — Элиф шагнула было к зеркалу, но тетя взяла ее за плечо и потянула назад. — Сейчас, милая, подожди, я закончу и посмотришь! Аккуратно собрав волосы Элиф в хвост, тетя Султан стянула его новой резинкой, украшенной маленькими подвесками-звездочками, а после, оглядев племянницу со всех сторон, она украсила ее прическу двумя заколками-бабочками. — О, это же мои самые любимые! — улыбнулась ей Элиф. — Вы собрались? — заглянула в комнату бабушка. — А то я уже успела переволноваться, куда это запропастилась моя принцесса, — она подошла к Элиф и ласково погладила ее по голове. — Она прибежала к Генюль, чтобы одолжить у нее заколки, — улыбнулась тетя. — А потом попросила заодно уж и причесать ее. — Вот и славно! — кивнула бабушка. — Ну, а теперь пора уже завтракать, иначе опоздаем. Тетя убрала расческу, тоже, как и бабушка, погладила Элиф по голове, а Генюль, которая до этого молча прихорашивалась перед зеркалом, повернулась к ним и спросила, как она сегодня выглядит. Бабушка и тетя Султан заверили, что она, как и всегда, самая красивая, Генюль рассмеялась, по очереди поцеловала их и умчалась. Наверняка решила заглянуть к Мирану, если он собрался, разумеется, а то ведь, как бабушка говорит, иногда он любит «тянуть резину», а потом опаздывает в колледж. За завтраком Элиф почти ничего не съела, несмотря на то, что Эсма без конца подкладывала ей на тарелку омлет с помидорами. Элиф обожала это блюдо, но сегодня, как ни старалась скрыть это, ужасно волновалась. Конечно, сестра Генюль часто рассказывала ей о школе, и Элиф не могла дождаться, когда она тоже пойдет туда, и вот — этот день настал, а ей вдруг стало страшно. Ведь там, насколько она поняла, кругом будут чужие люди, незнакомые ей, а что если над ней станут насмехаться. Как-то раз она видела по телевизору фильм про, как над мальчиком вечно смеялись в школе, дразнили и обижали его. — Дай им в нос, вот и все! — заявил ей один раз Миран, когда Элиф по секрету рассказала ему о своих страхах. — Как это? — удивленно распахнула глаза она. — Очень просто — кулаком! — усмехнулся Миран и для верности погрозил невидимому врагу кулаком. — Ну… — чуть замявшись, проговорил он, — или… лучше скажи, что они — круглые дураки, и однажды им станет очень стыдно. А после сразу же расскажи обо всем мне, я приду, и уж тогда к тебе точно никто не полезет. Поняла, малышка? — он ласково щелкнул ее по кончику носа. — Братик! — рассмеялась Элиф. — Ты самый лучший! — Знаешь, — чуть понизив голос, проговорил Миран, — я ведь тоже… боялся! — Да ну?! — воскликнула Элиф. — Неправда, ты просто меня успокаиваешь, ты же самый храбрый на свете. Наш лев и защитник! — произнесла Элиф, стараясь скопировать бабушкины интонации. — Я же был тогда такой, как ты, — усмехнулся Миран. — Какой? — не поняла Элиф. — Маленький трусишка! — хихикнула Генюль. — Сама такая! — еле сдерживая смех, проговорил Миран, и уже в следующий миг они с Генюль расхохотались. — Да в чем дело-то? — Элиф с недоумением посмотрела сначала на брата, а потом на сестру. Они вновь переглянулись, будто знали какую-то, ведомую только им двоим тайну, после чего Миран объяснил, что в детстве Генюль с Фыратом частенько подшучивали над ним подобным образом. Но это было так давно, что он «уже почти обо всем позабыл». — Элиф, что с тобой? — обеспокоенно спросила бабушка, и Элиф, чуть вздрогнув, подняла на нее взгляд. Она поняла вдруг, что вот уже довольно длительное время сидит, уставившись в одну точку. Бабушка же всегда начинала беспокоиться, если видела, что Элиф задумалась о чем-то и погрустнела. Элиф прекрасно понимала: все это из-за того страшного дня… Да, в доме теперь именно так называют случившееся тогда: «тот страшный день». Наверное, поэтому домашние избегают говорить об этом. Если же вдруг, помимо воли, и вспомнят, то будто тень падает на лицо каждого. Генюль сразу же перестает улыбаться, вздыхает и тихо говорит, что до сих пор очень скучает по своему папе. Миран молча кивает и гладит ее по плечу. Эсма принимается безостановочно вздыхать, приговаривая, чтобы «все беды наконец-то покинули этот дом». А бабушка, как ни старается, не может сдержать слез… Элиф же придумала, что лучше всего думать и вспоминать о том, как папа смеялся и катал ее на своих плечах в тот день, когда водил их с мамой гулять в парк. Или как мама шила платье для новой куклы Элиф и напевала при этом какую-нибудь веселую песенку… Словом, на ум должно приходить что-то очень хорошее, и тогда те кошмары больше не вернутся. Ей до сих пор иногда снится огромный столп огня, взмывающий до самого неба. И мама с папой… Они лежали рядом прямо на земле, в высокой, высохшей траве. Элиф и по сей день до мельчайших деталей помнит маленькие белые пуговки на мамином платье и блестящую запонку на рукаве отца. Папа сжимал мамину руку и так и не отпустил ее до последнего мгновения… Элиф стояла там, смотрела на них и очень хотела заплакать, позвать их, разбудить, но у нее не было сил. Тетя Султан подхватила ее на руки и… дальше было самое страшное, потому что тогда-то и возник этот столп огня, до сих пор преследующий ее в кошмарах. Тетя Султан говорит, что Элиф просто очень сильно испугалась, когда машина перевернулась, да это и не удивительно. Она ведь и сама «еле жива осталась»: — Просто забудь обо всем, девочка, — повторяет она всякий раз, когда Элиф жалуется на ночные кошмары. — Все это давно в прошлом, ведь так? — Да, — соглашается с ней Элиф, после чего изо всех сил старается отогнать страшные воспоминания, заменить их на другие, теплые и приятные. Стоит сказать, что после переезда в Карс (бабушка говорит, что обстоятельства вынудили их сделать это) стало намного легче, поскольку ночные кошмары почти прекратились, у Элиф перестала часто болеть голова, и вообще она, как любит повторять Миран, «пошла на поправку и почти совсем оправилась от пережитого ужаса». Бабушка, разумеется, с ним согласна. Она говорит, что «Элиф и в самом деле стало лучше, и это — подтверждение того, что нет худа без добра». — Не надо так переживать, милая, — бабушка погладила ее по руке, после чего положила на тарелку несколько долек апельсина. — Вот, скушай-ка хотя бы фрукты, а то ведь ехать пора. — Спасибо, бабуль, — улыбнулась Элиф, чуть встряхнув головой, — ты не волнуйся, со мной все хорошо будет! Ни к чему, в самом деле, бабушке лишний раз вспоминать о тех днях, поскольку она и сама страшно переживает, когда думает о пережитом. Миран рассказывал, да Элиф и сама прекрасно помнила, как бабушка плакала тогда. Да чего уж там! — она до сих пор не может спокойно смотреть на фотографии отца Элиф и дяди Ахмета. Стоит бабушке лишь взглянуть на них, она становится такой грустной… Миран говорит также, что и его отца бабушка вспоминает с грустью, и это неудивительно. Так пусть уж хотя бы сегодня она не печалится, ведь все хорошо. Ну, если не считать, что у Элиф от волнения поджилки так и трясутся, но тут ничего не попишешь. Надо собраться с духом! — решила она. В конце концов бабушка же называет Мирана «своим храбрым львом», точно так же она называла и отца Элиф. А значит, сама Элиф должна быть истинной дочерью своего папы! Поэтому надо отбросить все страхи. Все будет хорошо! Она повторяла про себя эту фразу всю дорогу, пока они ехали в школу, и, стоит сказать, ей и впрямь стало немного легче. Когда они подъехали к школьным воротам, Элиф практически перестала волноваться. Она проворно выбралась из машины, поправила рюкзак на плече, несколько раз сжала и разжала кулаки, глубоко вздохнула и, беззаботно улыбнувшись, зашагала ко входу в школу, крепко сжимая при этом руки Мирана и Генюль, которые шли рядом. — Ну, все, малышка! — у входа Миран отпустил ее руку и легонько потрепал по голове. — Ступай и помни: если какой псих к тебе полезет, скажи ему, что брат придет и оторвет ему голову! — Правильно-правильно, — рассмеялась Генюль, — прибавь еще, что с Асланбеями шутки плохи. Миран так всегда говорил, когда прибегал за меня заступаться! — Ладно уж! — довольно улыбнулась Элиф. — А еще, — шепнул ей на ухо Миран, — обернись! И попрощайся с бабушкой, она ведь ждет, я-то знаю! Кивнув, Элиф обернулась: бабушка стояла у машины. Она заметила, как Элиф и Миран, чуть замешкавшись на пороге, обернулись и помахали ей рукой. Улыбнувшись, она махнула им в ответ и только после этого села в машину. Элиф почувствовала себя совершенно уверенно и решительно поднялась по ступенькам. Она без труда нашла свой класс, вошла, будто привыкла ходить сюда каждый день, огляделась и, заметив свободное место у окна прошла туда. — Здесь… свободно? — спросила она у худенькой темноволосой девочки, которая сидела у окна и вертела в руках остро отточенный карандаш. — Угу, — отозвалась та, отложив карандаш в сторону. — Тогда я сяду, — кивнула Элиф. — Ты… здешняя, да? — спросила она, просто чтобы что-нибудь спросить. — Мы переехали сюда только в прошлом году, — вздохнула девочка. — Папа говорит, так было надо… А почему надо — не знаю… Лале, — смущенно улыбнулась она. — Лале Топрак. — Элиф Асланбей, — отозвалась Элиф. — Мы… тоже недавно переехали. — У тебя красивый пенал! — воскликнула Лале, когда Элиф разложила свои вещи. — Спасибо! — чуть смутилась Элиф. — Это мне сестра Генюль подарила. — А у меня только младший брат, — вздохнула Лале. — Такой вредный, знаешь! Он, правда, маленький еще, поэтому постоянно отбирает игрушки и рвет мои альбомы с рисунками. — А я тоже рисовать люблю! — обрадовалась Элиф. — Давай, может быть, запишемся на рисование. Говорят, тут есть кружок… Кажется, брат Миран мне говорил. — Ой, здорово! — захлопала в ладоши Лале. — А как вас зовут? — подошли к ним тем временем еще две девочки и мальчик, которые до этого сидели на соседнем ряду. Элиф и Лале успели только представиться им и узнать, что тех зовут Чичек, Айшегюль и Дениз, как вдруг прозвенел звонок и в класс вошла учительница. Элиф, переглянувшись со своими новыми знакомыми, поспешила занять свое место, дабы не получить нагоняй в свой первый школьный день…

***

Султан не разбирала эту коробку со дня переезда в Карс, хотя, если подумать, следовало сделать это сразу. Чего ради, спрашивается, хранить весь этот ненужный хлам. Это Азизе ханым, вон, до сих пор не может выкинуть на помойку всякую рухлядь вроде старых деревянных игрушек, пылящихся в коробках в кладовой, или же мотоцикла Али, который ржавеет без дела в гараже. Говорит, рука не поднимается, ведь это — память о детях. Ей виднее, конечно, но Султан на ее месте давным-давно все выбросила бы. А что до памяти… Память никто отнять не может, она ведь не только и не столько в старом барахле, сколько в уме и в сердце. В коробке оказались детские платья Генюль, две ее куклы Барби без волос (кажется, Генюль отдала их в свое время Элиф, а та была еще слишком мала, вот от кукол ничего, можно сказать, и не осталось), три открытки с видами Парижа (Али с Салихой прислали из своего свадебного путешествия) и буклет отеля, где Султан некогда работала еще до знакомства с Ахметом. Пожалуй, подумала Султан, платья можно отдать куда-нибудь на благотворительность, только надо выбрать те, что поновей, которые Генюль почти и не носила. Наверное, стоит спросить у свекрови. Азизе ханым ведь в курсе, как это делается и наверняка водит знакомство со всякими там старыми ведьмами, то есть, вернее будет сказать, учредительницами благотворительных фондов и тому подобное. Ну, а испорченные игрушки, открытки и прочую чепуху — в мусор. На самом дне коробки Султан нашла две фотографии: одна была сделана в Анкаре, в вестибюле того самого отеля, где они с Ахметом провели две недели, в самом начале их бурного романа. А вторая — их свадебная фотография. Ахмет вообще-то не любил фотографироваться, но тогда он с радостью и легкостью уступил ей, повторяя, что «готов на все ради своей прекрасной розы». Султан вздохнула, глядя на улыбающиеся лица, которые сейчас казались ей совершенно чужими и незнакомыми. Вот эта беззаботно хохочущая девушка в цветастом сарафане (она тогда ползарплаты выложила за него, до того он ей пришелся по душе) — разве это она? А обаятельный и веселый молодой человек, который несмело приобнял ее за плечи и смотрит на нее при этом с безграничным обожанием — неужели это Ахмет? Ее вечно всем недовольный, грубый и бесцеремонный муж, который, не стесняясь никого, даже родной матери, мог сказать, что Султан «утомила его своим присутствием». Не говоря уж о том, что он не гнушался ударить ее. А потом так и вовсе… Нет, о том, что произошло по его вине с малышом Асланом лучше и вовсе не вспоминать. Пусть Ахмет вечно горит в аду за это! Султан все ему простила бы, или, по крайней мере, попыталась бы забыть: и грубость, и рукоприкладство, и пренебрежительное отношение, — но только не гибель их новорожденного сына. Впрочем, кара ведь уже настигла нечестивца… Так тому и быть! Султан вздохнула: и ведь подумать только, как по заказу всплывают в памяти эти воспоминания прямо накануне того страшного дня. — А я никогда не видела этой фотографии… — Султан не заметила, как Азизе ханым вошла в комнату и приблизилась к ней. — Они в коробке лежали, а у меня все руки не доходили ее разобрать. Так со дня приезда и стояла тут… — Вы здесь кажетесь счастливыми, — тихо произнесла свекровь. — Знаешь, Султан, — прибавила она, — тогда мне казалось, что так оно и было. Во всяком случае, глядя на вас с Ахметом… — Я тоже тогда так думала, Азизе ханым, — усмехнулась Султан. Странно, что это ее потянуло на откровенность, видимо, и Азизе тяжело от груза воспоминаний о прошлом. Все же, как ни крути, она — мать Ахмета. А мать своему ребенку все простит, это Султан также прекрасно понимала. — Да, — в тон ей проговорила Азизе ханым, — к сожалению, так бывает: поначалу ты думаешь, что этот человек и впрямь будет тебе опорой. Но потом… То ли он изменился, то ли ты стала другой, а может быть, он и не менялся, а наоборот — стал собой. Верно? — грустно усмехнувшись, спросила она у Султан, взглянув ей прямо в глаза. Султан невольно вздрогнула: что-то доселе незнакомое ей было в тоне свекрови, и казалось даже, она вовсе не о Султан с Ахметом говорила, а ком-то другом. — Да, пожалуй, так и есть, — тем не менее согласилась Султан. — Завтра ровно два года… — вздохнула тем временем Азизе ханым. — А я до сих пор до конца поверить не могу, что больше не увижу их. Тяжело… смириться. — Мне жаль, — отозвалась Султан. — Поверьте, правда, очень жаль, что все так случилось… с Али и Салихой в особенности. — А помнишь, — спросила вдруг Азизе ханым, — как вы с ней никак не могли поделить место старшей невестки? Она тебе однажды соль насыпала в кофе… Султан прыснула от смеха: — Стоит признать, это после того, как я перец положила в тыквенный суп, который она готовила. Вы еще отругали нас, сказали, что мы ведем себя как дети. А знаете, Азизе ханым, — Султан тоже решила пооткровенничать, раз уж сегодня такой день, — я скучаю по тем дням. И по Салихе тоже, каким бы странным это не казалось. Она ведь была очень хорошим человеком. Я это поняла тогда… в последний день. Она помогла мне… И мы с ней поговорили по душам. Подумала даже, вот, подружимся теперь. И вдруг… Элиф на нее похожа чем-то, правда? — Да, — кивнула Азизе ханым, — Элиф — это единственное напоминание о моем милом Али. И о Салихе, разумеется, тоже. — Кстати, — вспомнила Султан, — я тут подумала, что надо бы приготовить что-нибудь вкусное на ужин, ведь как-никак у Элиф первый школьный день. — Она так волновалась, — покачала головой Азизе ханым. — Генюль тоже, помните? И Миран, разумеется. — Да, Миран все переживал, что его станут дразнить из-за того, что у него нет отца. И Али с Ахметом заявили, что, дескать, пусть попробуют, они придут и не дадут в обиду своего племянника. Совсем как в детстве, когда один ссорился с одноклассниками, двое других тут же бежали на выручку. — Миран точно такой же, — отозвалась Султан. — Никогда Генюль в обиду не давал, этого не отнять! Так что Элиф под надежным крылом, вы не переживайте за нее! — Пожалуй, ты права, Султан, — согласилась Азизе ханым. — Что ж, думаю, нам стоит и впрямь пойти и распорядиться насчет ужина. Кроме того, я сама хотела съездить в школу, чтобы забрать Элиф. Пообещала ей вчера купить мороженое и заехать за новой куклой. — Тогда не будем зря тратить время, — еле заметно усмехнулась Султан. Да, тут уж тоже ничего не попишешь: свекровь напропалую балует младшую внучку, так что нет ничего удивительного, что она решила сама заехать за ней в школу и побаловать девочку подарками. Пожалуй, решила Султан, не стоит отставать от Азизе ханым. Нужно предупредить Генюль, съездить с ней в торговый центр и купить Элиф какой-нибудь подарок. И в память о покойной Салихе, и просто потому, что малышке приятно будет, пусть она не вспоминает о пережитом тогда кошмаре. Султан вздохнула: да, думать о том страшном дне и впрямь не стоит. Давно пора похоронить его и положить сверху большой и тяжелый камень. Заодно и коробку ту старую выкинуть уже. Пусть ничего не напоминает о прошлось, ведь теперь у них, кажется, и впрямь началась новая жизнь, так пусть она будет лучше прежней.