окак

Что случится, если это произойдёт?       Забытым быть не хочет никто, и Сайрисса знала об этом, как никто другой.       Её народ, эльфы, был затоптан в грязь, подавлен и уничтожен. До последней капли они сражались за свои жизни... Но капель было недостаточно. Быть может, было бы у них больше времени, эльфы отбили бы натиск людей.       Но этого не произошло.       А что бы случилось, если бы произошло?       Как минимум, всё было бы хорошо. Сайрисса была бы дома, в окружении родных и настоящих друзей. Никто бы сейчас не кидал её кости по игральной доске, как вздумается, никто бы не видел в ней лишь вещь для достижения цели. Даже Джон Дейви Харрис... Даже человек, который, кажется, видел в эльфийке не просто марионетку, бросил её на произвол судьбы. И это... не вызывало ненависти. Лишь горечь.       Зря она подумала, что люди бывают не плохими.       Что бы было, поняла бы она это раньше? Сайрисса не сидела бы сейчас в холодном подвале, пытаясь унять дрожь в руках. Пила бы травяной отвар в своей лачуге, любуясь на хоть и не целую, но всё ещё реликвию их народа. Одна.       Одиночество эльфийку не пугало. Она уже много карасов была одна и уже успела к этому привыкнуть. Но Джон Дейви Харрис отнял у неё это — тезис о том, что эльфийка делает всё правильно. Затоптал все аргументы, подавил инстинкты самосохранения, уничтожил право выбора. И Сайрисса почти не сопротивлялась. Поэтому и поплатится за свою наивность последней эльфийской кровью. И падёт её род, и память о нём канет в Лету. Как и о самой Сайриссе.       Чему суждено произойти, того не миновать. Как бы не хотелось обратного. Её руки закованы, как и цели. Про мечты никто и не спрашивал. Но... Что случится, если это НЕ произойдёт?       Фалхтра громко ухнула, неуклюже вылетев из гнезда. Взгляд её скользил по каменным развалинам, покрытым мхом, в надежде увидеть следы совиных когтей. Того, что её сын здесь был, пока она спала.       Не находит. Внутри что-то стремительно падает. Птица пошатывается, прикрывает глаза крылом. Нет, не может быть... Не может её сынок быть так долго на охоте. Сова угрюмо идёт вперёд.       Фалхтра никогда не верила в чудеса. Мир вокруг был наполнен магией, но не чудом. Одно дело, когда волшебство помогает идти вперёд, своей чистотой вдохновляет и даёт силы вдохнуть, другое — когда тёмная магия, словно туман, окутывает тебя, ослепляет, забирает надежду — последнее, что осталось у каждого жителя Архея. Как и у неё.       Её сын умер любил разводить огонь и подолгу сидеть у него, не подпуская к себе тьму. А она просто любила на него смотреть. Но три караса назад, когда писк последней мыши из их башни умолк, чтобы добыть им еды, он сам полетел в темноту Архея. Страшную темноту.       Фалхтра остановилась у выхода из башни. В животе у совы заурчало, но бешеный стук сердца был слышен сильнее. Перед глазами мелькают картинки: её сын, растерзанный гарпиями, убитый людьми, воплотившийся. Что будет, если он не вернется? Зачем Фалхтре коротать скифосы с голодным желудком и слепой верой в возвращение её птенчика? Она раздражённо махает крыльями: «Нужно было лететь самой!» Не нужно было доверять судьбу сына тьме.       Но... А кому доверять можно? Старой птице, что уже даже за себя постоять не может — двое людишек с ней запросто справились — Фалхтре? Нет. Поэтому логично просто плыть в потоке времени и надеяться, что сын вернется. Врать себе. Ведь... Чего НЕ случится, если это произойдёт?       Мрк'грш'траклар чувствовал лишь голод. Жуткое желание кого-нибудь сожрать, как бы странно это не звучало.       Всё, что попадалось ему на пути, никому больше на глаза не попадалось. Все, кто пытался его остановить, были разорваны в клочья.       А ещё он чувствовал боль. Руки ломило, ступни горели огнём, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Жрать, жрать, жрать, ЖРАТЬ!       Мысли путались. Нет, не так — они вообще не могли сплестись во что-то цельное. И это сводило с ума всё больше и больше. Марк не мог понять, где он, что с ним, лишь двигался вперёд, спотыкаясь об что-то тёплое.. живое?       А он сам был живым? Или Очищение — это она, смерть, и есть? А если да, то... Он так и не успел сказать Лололошке (и, может быть, Неверу), что считает его своим другом. Не просто хорошим человеком, товарищем по оружию, а другом.       Вдруг Мрк'грш'траклар резко остановился, его словно облили холодным душем. А что если он не найдёт своих друзей, будучи воплощённым? А вдруг багрянник уже успел их.. убить?       Жрать, жрать, жрать, ЖРАТЬ!       И он снова бежит. Вгрызается в плоть какого-то зверя, отбрасывает бездыханное тело в сторону. Кажется, что смысл его существования заключается в этом беге. Остановишься — умрёшь от боли, голтвари тихого голоса сожаления где-то глубоко внутри. Именно последнее бьёт больнее всего в его грудную клетку, а не ветви деревьев и пытающиеся вырваться твари.       Жрать, жрать, жрать, ЖРАТЬ!       Легче поддаться и бежать без оглядки. Как можно дальше от Лололошки и всех жителей сонного измерения. Марк не навредит им, если будет далеко-далеко.       А пока его зовёт голод... Чего НЕ случится, если это НЕ произойдёт?       «Я Облачко!» — донеслось до Альфреда, и он дёрнулся. Чуть не свалился с кровати, пытаясь прислушаться к тому, что происходило где-то в сонном измерении... Он не мог увидеть, где именно. Лицо скривилось, и он со стоном упал обратно на кровать.       Вдалеке послышался визг, а после громкий смех. По коже охотника пробежали мурашки. Искренний смех он не слышал давно, очень давно. Для Архея такое было не свойственно — смеяться, радоваться, быть счастливым. Наверное, поэтому у парня в груди вдруг что-то сжалось. Быть грустным — это база, основа. А то, что он слышал, больше походило на слуховые галлюцинации. Но проверить возможности не было.       Зато было время проверить кое-что другое.       Если он не попробует попасть в голову отца, не видать ему ничего. А сейчас, пока Лололошка занят, самое время попытаться.       Закрывшись от реальности, он погрузился в себя, пытаясь ухватиться за тихий, но настырный голос Отца. Словно кошка за мышкой он пытался ухватить его за кончик, последовать к голову того, кто отнял у него зрение.       Но, кажется, Отец догадался о его замысле раньше, чем охотник смог его осуществить, поэтому голос в голове внезапно замолк.       «Нет!» — не получилось... Глаза защипало, и Альфред закрыл лицо руками. Единственное, что он способен был сделать, он совершить не смог. Слабак.       Раньше у Альфреда был блокнот, в который он записывал все свои действия. Убил монстра — записал, спас ребенка от заражённого — записал, подрался со стражником — записал... И каждый день смотрел и считал, чтобы доказать самому себе, что он не слабак и не ничтожество, что он достоин жизни. Хорошей или плохой — неважно, в Архее на такое не делится ничто. Его поступки тоже. И он сам. Не хороший и не плохой, просто... Живой и кому-то нужный.       Но сейчас он не был никому нужен, ведь.. Ослеп, вместе с этим обнулив все поступки из блокнота - тот был потерян, да даже если бы и не был, прочитать доказательств того, что он живой и нужный, он бы не смог.       «Я Облачко!» — даже Лололошка может обойтись без него. Без слепого и жалкого охотника. ***       Бесстрашная Сайрисса, могучая Фалхтра, неотступающий Мрк'грш'траклар и добрый Альфред — четверо таких разных существ, что задавали четыре таких похожих вопроса: Что случится, если это произойдёт? Что случится, если это не произойдёт? Чего не случится, если это произойдёт? Чего не случится, если это не произойдёт?       И ни один ответ не был хоть капельку Лололошкинским.