Часть 1

Итачи не ожидал услышать здесь чей-то голос, но человек в этом страшном месте оказался жив. Человек попросил воды и Итачи тут же достал свою флягу. Так ведь и должно происходить, верно? Человек жадно пьёт, благодарит его, а после в страхе распахивает глаза, разглядев что-то в Итачи, и бросается в атаку. Не успев сделать и шага, человек падает замертво. Разве так и должно происходить? Подошедший отец говорит, что это война и Итачи больше не спрашивает. На войне дети не дети, а шиноби На войне шиноби не люди, а шиноби. — Мы должны убить их, чтобы те не убили нас. – этот простой принцип сразу стал ему понятен. Он много думает о смерти, потому что та повсюду. Сколько себя помнил, Итачи дышал запахом чего-то загубленного, разлагающегося и смердящего, даже дома от него нельзя было укрыться, он въелся в одежду, проник под родительскую кожу и перешёл на него. Итачи долго вспоминал устланную телами землю, где так много людей и ни одного живого. К любому постоянству рано или поздно привыкаешь, оттого так странно, когда совсем рядом жизнь всё же появляется. Мама сказала, что скоро их станет больше. Наверное, тогда он впервые увидел, как отец улыбается. Итачи радости не почувствовал, просто это было странно. Он решил, главное, что они оба улыбались и больше никто не говорил о смерти. А потом появился Саске и родители улыбались чаще. Он был крошечным, плаксивым и толстощёким, а ещё очень любил тянуть к старшему руки. Когда Итачи брал его к себе, тот переставал плакать. С появлением брата изменилось так много. И это казалось удивительным, как всего одна маленькая жизнь смогла выветрить застоявшийся запах смерти из их дома. Однажды он спросил у матери, что чувствуют люди, когда любят. Она улыбнулась через плечо, не отрываясь от посуды и сказала: — Когда ты любишь, то чувствуешь радость оттого, что человек рядом. И вот опять. Итачи не стал уточнять, как именно должна чувствоваться радость. Он не мог представить, что ощущала мама, когда ходила с большим животом и гладила его руками. Наверное, это и была радость. Но Итачи, сколько ни размышлял над этим, не мог найти её в себе. Он смотрел на спящего брата и был спокоен. Скорее, он испытывал к нему благодарность. За то, что с его приходом всё стало иначе, он и сам стал другим. Итачи никогда не позволит ничему отнять у него это спокойствие. — Ну-ну, тише, старший брат защитит тебя, Саске. Он сидел с ним на веранде поздним вечером, издали слыша людские крики и грохот. Родителей в доме не было. Он как-то интуитивно понял, что ждать их нет смысла и надо уходить, защитить Саске от чего бы то ни было. Позже он узнает о Демоне-Лисе и не сможет забыть, потому что в разговорах о нём слишком часто мелькала фамилия их клана. Старшие много о чём говорили, родители опять вели себя странно. А потом они переехали. С того дня что-то снова пошло под откос, рискуя разрушить то шаткое кратковременное блаженство, которое Итачи не мог забыть, и упустить не мог тоже. Он обучался в Академии, выполнял задания и внимательно слушал тех, кто жил дольше. Итачи не всегда был с ними согласен, но это не мешало. Он знакомится с Шисуи. Академию заканчивает за год, получает ранг Чуунина, и по инерции идёт дальше. На службе в АНБУ он снова чувствует запах смерти, но больше не пытается прятаться, потому что тот не задевает близких, а лишь его самого. Он погружается и вязнет в кровавой трясине с головой, из раза в раз выныривая, чтобы ненадолго вернуться домой. Привыкает быстрее, чем ожидал. Отец доволен его успехами, мама улыбается через плечо. Они метают с Саске кунаи, Итачи почти готов рассмеяться, когда брат дуется, что у Итачи получается лучше. Дуется, но просит повторить тренировку завтра, на что старший лишь качает головой. Итачи одиннадцать. Его учили Воле Огня и верности Хокаге, готовности отдать жизнь за сохранение идеалов деревни. Итачи давно решил, что сделает для Конохи всё без дополнительного напоминания, если это то место, где брат может жить, а значит, смогут все остальные и он сам. Их небольшой отряд АНБУ курирует Какаши. Он не знал о нём слишком много, но в АНБУ просто так не попадают: ты либо хорошо убивал до этого, либо убил в себе достаточно, чтобы научиться. В секретной организации, так же как и везде, есть место слухам. Саске смотрит на него как на божество, робко предлагая провести время вместе. Он становится сильнее с каждым днём, Итачи знает, что это видит не только брат. Шисуи тут же рядом, он говорит с ним о многих вещах, Итачи слушает и говорит тоже: о справедливости, клановых техниках и клановых делах. Шисуи сам не понимал всего и, возможно, ему даже было страшно. Итачи щёлкает Саске по лбу и уходит готовиться к миссии, которую выполнит чисто, а мать будет долго отстирывать застарелые пятна крови на форме. Клан говорил похожие вещи в общем, но не всегда одинаковые с деревней. Отец выше Воли Огня ставил благосостояние клана, а деревни уже после. Итачи пробовал говорить с ним как с главой, пытаясь понять, но эмоциональные проповеди на собраниях оставляли только больше вопросов, а сам отец ничего существенного не говорил. Говорил, что гордится таким сыном. Шло время и слова клана всё меньше походили на слова деревни. Для Итачи не было большой разницы, кого поддерживать, но была разница в последствиях. — Как у тебя вообще могут быть такие мысли? Мы же семья, в конце концов. «Как сможет жить Саске, если друг с другом не могут клан с деревней?» Итачи перестаёт задавать вопросы и приходит домой всё реже. В резиденции Хокаге он слушает прогнозы развития событий и делится своими наблюдениями касательно идей клана. Он ведёт двойную игру, рассчитывая делать это недолго. Ему говорят, что нужно выиграть время. Что ненасильственный метод существует, осталось лишь уладить детали и можно организовать переговоры. Отец сверлит его взглядом, когда тот возвращается за полночь, не говоря ни слова. За ним смотрел не только он, Итачи чувствовал множество других. Ему дают капитана АНБУ. Однажды он не приходит на клановое собрание, где должен был доложить о наблюдениях за верхушкой. Коноха говорила о важности товарищества, но тело его единственного слетело с обрыва, чтобы больше не быть частью этого мира, кажется, ни о чём не жалея. Учиха говорят о доверии между соклановцами, но в этот же день к нему в дом приходят с подозрениями в убийстве. Он впервые в жизни не может сдержаться и говорит то, что думает. Он чувствует ярость. А ещё силу, чтобы покарать тех, кто осмелился к нему заявиться. Трое из полиции лежат на земле и он не успевает понять, когда сделал это. — Ты не пришёл на собрание. Его почти берут под стражу, но он испытывал только мрачное удовлетворение. Сукины дети испугались его и Итачи это знал. Он потом долго думал о возможном исходе, потому что готов был продолжить, несмотря на приход отца, если бы не Саске. — Нии-сан, не надо! Смерть Шисуи в нём что-то ломает. Выиграть время уже не получится. Он просит прощения у оскорблённых и для себя всё решает. Итачи убивал как взрослый, работал как взрослый, следил за ребёнком как взрослый, но не мог лезть в клановые дела, потому что взрослый недостаточно. Так ему сказали. Эту грань видели другие, но он не видел ничего. Одни не хотели организовать переговоры – другие не хотели говорить. Мангекё Шаринган смотрел отцу в спину. Несмотря на недоверие, клан охотно делился своими мыслями о грядущем восстании, не обговаривая иных вариантов. Они хотели этого давно, дольше, чем можно было подумать. Нападут одни – зацепит других. Зацепит других – вступятся третьи. Четвертые попробуют подавить, но так просто не выйдет. Саске. Он слушает скрипящий голос главы Корня и хочет вырвать ему хребет. Засунуть голую руку и вырвать, пока тот говорит. Итачи всё и так знает, он сотню раз слышал это, а понял ещё раньше. Ублюдок говорит о Саске, не скрывая, что угрожает. Итачи отвечает, что такой враг, как он, Конохе не нужен, и это даже не угроза. — Если попробуешь что-то сделать с Саске, я выдам секретные сведения Конохи другим скрытым деревням. Итачи не блефует, тот знает. Итачи нужно встретиться ещё кое с кем. Это проще, чем кажется, если правильно себя настроить. Этому их учили ещё в Академии, но служба в АНБУ объясняла на конкретных примерах. У Итачи хорошо получалось всегда. Не шиноби других деревень, а враги. Не люди, а цели. Не твой же клан твоей же деревни, а подрывная бомба, готовая рвануть вот-вот, если не обезвредить, не ликвидировать. Не твои отец с матерью. Итачи думал много и если бы хоть одна мысль противоречила той стройной картине в голове, не соглашался бы осуществлять. Времени не осталось, а варианты, если и были, требовали плана, требовали много чего ещё, но было поздно. Ему хочется покончить со всем, что проедало мозг столько лет. Он практически не чувствует волнения, скользя по крышам. Итачи ни черта не рассуждает холодно – горит изнутри. Черное пламя потушить сложно, а он и не стал пытаться, пламя жжёт его заживо, а тлеющие угли сомнений греют. У него болит голова. Он слышит дрожащий голос Саске и болит сильнее. Родители уже не дышат. Человек в маске ждёт его у заднего двора. Саске кажется особенно жалким в противовес старшему брату в полной экипировке. В висках стучит оглушительно. «Брат сейчас опасен, отото, он не готов говорить больше необходимого, но раз ты настойчиво просишь ответов...» — Зачем, Итачи?! Зачем, зачем ты это сделал?! Его детский голос пронизывает заляпанную кровью комнату, срывается на хрип, но Итачи оглушён стуком в висках и слышит плохо. У Саске истерика, кончаются слёзы. Саске не верит, но брат заставит это сделать. Захотелось приблизить того к себе, чтобы потом навсегда отдалиться. К тому, что ощущал Итачи на протяжении жизни. «На, брат, смотри, что меня заставили сделать. Я пытался сопротивляться, но решил, что проще никогда не пытаться. Смотри и ненавидь, такое и таких, как я. А потом посмотри ещё раз, чтобы закрепить. Слюнтяи Учиха ни в чём не виноваты, не думай об этом, виноват только я. Думай только обо мне». Чужая ненависть не помешает осознанию того, что он, Итачи, сильный, чертовски сильный. Будет интересно посмотреть, по какому пути для достижения такого пойдёт брат, а он пойдет, пусть и не за руку, как в детстве. Итачи приоткрыл ему некоторые двери. — Ты хочешь получить такие глаза, Саске? Саске, очевидно, захочет умереть, не сколько после произошедшего, столько после увиденного в Цукуёми. Итачи не позволит ему это. Да и думает Саске опрометчиво, сейчас он в отчаянии, выбегает на улицу, готовый сделать что угодно, чтобы сохранить себе жизнь, спрятаться. Улицы пусты, он убил всех. Итачи оставит того одного, а Саске с этим справится, раз справился Итачи. Он положил на кон столько жизней, чтобы сохранить одну, которая когда-то дала всему существованию смысл, и теперь младший брат тоже проживёт свою, концентрируясь лишь на одной. Он свою тоже положит. Сильными иначе не становятся, а другие и не выживают. Итачи до сих пор считает, что в ту ночь из глаза шла кровь после активации техники, а не что-то другое. Оно тонкой струйкой покинуло его тело, шипя на словно под кислотой разошедшейся коже. Ему не важно, с какой эмоцией на него смотрит Саске, главное, что тот на него смотрит. Ничего, в сущности, не изменилось. Итачи сказал брату достаточно напутствий, но ни одно дословно не вспомнит, однако уверен, что брат запомнил всё. Забудут остальные жители деревни – плевать, ведь навсегда запомнит Саске. Спокойно спится, когда грязная работа выполнена не тобой, и так же быстро стирается из памяти. Он бы мог сказать как есть, но жалость убьёт Саске стремительно, жалость вообще побочное чувство, Итачи больше так не умеет. А ненависть жизнь вселяет, подпитывает и подстрекает, с ней в этом мире шансов больше. Угроза отошла как грозовая туча, у жителей Листа останутся только воспоминания о трагедии клана Учиха и Саске. Главное, что останется Саске. Итачи не изменил своим принципам, а значит, всё правильно. Так и должно происходить. Следующий визит в Коноху происходит довольно занимательно. Ему там никто рад не будет, поэтому Итачи пришёл не один. Так удачно совпало, что у них здесь есть дело. Дуэт из Акацки сразу встречают знакомые Итачи лица. Они не настроены пропускать их дальше, а Учиха тратить лишние силы. Он говорит Кисаме убить их, если те не хотят уйти в сторону, а потом видит Какаши. Тот задаёт вопросы и блещет шаринганом в глазнице. Он видит Какаши и не чувствует необходимости в пренебрежительном к нему отношении. Они обмениваются любезностями военного этикета, Итачи называет его уважительно через суффикс и, конечно, не чувствует необходимости щадить противника, которого так уважает. Силы всё же можно потратить. Тем более, Какаши сам показал шаринган на месте, где должна была зиять дыра вместо потерянного глаза, потому Итачи, не останавливаясь во взаимной любезности, показывает свой. Он ещё много чего показал Какаши в тот день, вернее в те три. Итачи не хотел говорить попусту, ему было проще демонстрировать. В Цукуёми время течёт иначе, нелинейно и хаотично, но чувствуется прекрасно, каждая секунда, проведенная там, не уступает реальности. Самой страшной, которую только можно вообразить. В голове у Какаши не пусто, хоть тот и висит раскинув руки, подобно еле живому пугалу, которое клюют вороны Итачи. Он припоминает, как тому было тяжело после окончания войны, об этом в АНБУ говорили постоянно. Мёртвые друзья. Какаши-сан тоже потерял многих и если тот вдруг об этом забыл, то Итачи напомнит. Он не чувствовал злобы. Кисаме удивляется, что Какаши остался в здравом рассудке, когда видит его попытки прийти в себя после использования на нём техники. Последствия в любом случае будут плачевны. — Зачем вы пришли в Коноху..? Двое оставшихся в глаза не смотрят, а Какаши удаётся задать свой вопрос ещё раз, но уже не так дерзко. — За наследием Четвёртого Хокаге. В этот раз Итачи благодушно отвечает. Пользуясь всеобщим замешательством, они уходят. Здесь им больше делать нечего. Перед визитом в деревню он недолго изучает личность Отшельника из тройки Саннинов, прежде чем завершить план по поимке Джинчуурики Девятихвостого. Изучать там особо нечего, а в толпе гражданских удачно мелькает молодая женщина. Он не думает о том, как её звали и куда она шла. Что мог сделать с ней Джирайя, тоже не думал, но рассчитывал на то, что она ему не надоест и тот сможет увлечься ей на необходимое время. Кисаме сказал, хорошенькая. Джирайя уйдёт, оставив Джинчуурики одного. Тот настороженно покидает номер с приглашения, но ожидаемо сопротивляется, слабо обозначая свои границы, когда понимает, что перед ним отступники. — Отрезать ему ноги, Итачи-сан? Итачи игнорирует предложение. Ему, в сущности, плевать, каким образом они доставят пацана в убежище, главное заполучить Биджуу, и если это минимизирует проблемы, пускай. Кисаме уже идёт выполнять свою угрозу, а Итачи, услышав шаги, даже не переводя взгляд на их источник, узнаёт Саске. Последний обещает старшему скорую смерть, концентрируя в руке чакру молнии. Чидори? Какаши не терял время зря, а вот Саске – да. Несётся на него как идиот. Итачи не двигается с места, ожидая, пока тот пересечёт расстояние между ними. Перехватывает руку, наблюдая, как бушевавшие молнии стремительно гаснут. Мальчишка Узумаки хочет помочь, но Кисаме поглощает выработанную чакру Лиса так, что тот ничего не может сделать. Саске дёргается в попытке освободиться и Итачи ломает ему руку. Брат орёт, обессиленно падая на пол, и дрожит от боли. Между Лисом и Кисаме появляется Джирайя, тут же начиная препираться с пацаном, недовольным отлучением наставника. Итачи замечает бессознательное женское тело и хмыкает про себя. — Значит тебе удалось развеять гендзюцу. Отшельник меняется в лице, смотря пристально и с презрением. — Использовал беззащитную девушку, чтобы разминуть нас с Наруто? Это поступок настоящего подонка. После всего, Эми проснётся пьяная, дезориентированная и опустошенная, с разошедшимся швом на платье. Друзья, ждавшие её, наверное, давно ушли. Итачи больше интересует кряхтящий младший брат, всё-таки сумевший подняться и броситься снова. Итачи манёвр не оценивает и пинком отшвыривает того к стене. — Саске! Узумаки скалит зубы, пытается сложить печать, но его чакру давно пожрала Самехада. — Не смей... Наруто. Не смей лезть! Это моя схватка... Этого человека могу убить только я! — Ну так нападай. Итачи ждёт и встречает ударом ещё сильнее предыдущего. Тот снова впечатывается в стену, испачкав подбородок собственной кровью. В этот раз Итачи подходит сам. Брату, должно быть, больно. Брату должно быть больно. Только с отчаянным криком и сломанными суставами можно хоть что-нибудь суметь выдержать. Он чувствует хруст его костей, но ничего не чувствует при этом. Отшельник порывается вмешаться, но Кисаме направляет на него меч. — Ты его слышал, великий Саннин, стой смирно, это не твоя схватка. Сами разберутся. Брату больно, но больнее, чем уже было, не будет никогда. Физическое – проходящее, а то, идущее из спокойных дней детства, прервавшее эти дни, вечно. И оно больнее всего. Нестерпимое, ноющее всякий раз, стоит только подумать. Забыть нельзя, сложнее пытаться не помнить. Постоянство закаляет. С Итачи принцип сработал, сработает и с Саске. Он, конечно, что-то в себе сдерживает, дозволяя выйти только той силе, которую сможет вытерпеть братишка. Он знает, что тот в любом случае сможет. Выбора у него нет и не было. На роду написано не страдание, а противостояние ему. Саске сможет, он уверен. Итачи бьёт сильно, мало о чём думая в моменте, фокусируясь на процессе. Он бы хотел сказать, что ему неприятно и гадко делать это, но продолжает, даже когда брат становится лишь обессилевшим тельцем в его захвате, и продолжать нет необходимости. Он бы, наверное, мог вообще этого не делать, делать не таким образом. А ещё больше хотелось, чтобы его самого приложили об стену головой, вот только Итачи не позволит, да никто и не сможет. Потому всё это делает он, удерживая младшего за ворот клановой одежды. Саске. Саске тяжело дышит, безвольно существуя в этом унизительном процессе. Что унизительном, Итачи знает наверняка, потому что об этом, в перерывах между харканьем кровью, говорит сам Саске. Дышит тяжело, но зато дышит. Он ощущает бьющийся пульс на шее, совсем не слабый, наоборот, учащённый, и убеждается, что всё правильно. Если и не так, то хотя бы закономерно. Саске не мог ожидать другого, а Итачи бы другого не дал. Ненависть всё так же кипела. Вот же она, под его пальцами. Пытался ли он усилить её своим приходом? Ненависть невозможно усилить. Она либо есть, либо нет. Необходимо лишь разжечь её в самом начале, а дальше всё пойдет своим чередом. Саске справлялся с этим и до внезапного визита Акацки, но никогда не поздно напомнить, насколько ты слабый. И в убеждённости этим чувством, младший брат не мог подумать, что выйдет из схватки живым и невредимым. Итачи даже способен почувствовать удовлетворение. Невредимым – нет, живым – абсолютно точно. У Саске появились друзья, готовые дать отпор любому злу, посягнувшему на территорию деревни, пусть и с опозданием. Итачи, безусловно, не планировал лишать брата жизни в этой гостинице, но нашедшемуся Отшельнику должно польстить его своевременное – некоторые кости оставались целыми – прибытие на выручку своей техникой. Он ведь мог и продолжить. — Ещё не родился тот шиноби, способный вылезти из живота жабы! Итачи слышит это им вслед, лавируя в коридоре из плоти. Когда мальчишка со стариком их нагонят, то застанут лишь прожжённое Аматерасу жабье брюхо. Итачи, к сожалению, родился. Они отступают, не сделав то, что хотели сразу, но кое-что всё-таки смогли. На суверенную территорию Скрытого Листа вступила вражеская сила, шиноби деревни от этой силы пострадали. Плохие времена и плохая охрана. До встречи позже, Саске. Чёрное пламя горит внутри него, языки облизывают напряжённое тело, голова болит чудовищно, но больше не болит ничего. Всё правильно потому, что неправильного он больше не чувствует.