Первая и последняя.

      13 февраля, 2003 год. Санкт-Петербург. «Love story».       Я закуриваю, сидя в гримёрке. Мне тошно от этой наигранности, от этого лицемерия. Слова о любви — полный блеф. Она не любит. Я уже теряю счёт в её «единственных друзей».       Сильнее разлук тепло твоих рук, Мой верный, единственный друг!       Кручу зажигалку в руках, и в мыслях предательски возникает прошлое. Счастливое, далёкое прошлое. А было ли оно счастливым?       Мне хочется вернуться в отель, а на следующий день — в Киев, куда должен был поехать ещё неделю назад. Питер вызывает у меня смутные чувства после того, как мы перестали быть парой для самих себя. Нет, ещё не перестали для всех. Ещё играем в счастливую пару, но я не понимаю, зачем. Она заигрывает, подыгрывает и почти признаётся ему в любви на публике. И я не хочу знать и думать, что она ему говорит в пределах шикарного номера. Или делает.       Я не ревную. Мне просто противно. Противно от того, что я наделал. Я осознаю свои ошибки, но больше каяться мне не в чем. Да, я стал тоже не святым. Раз уж моя жена ищет себе утеху в юмористе, я нахожу утеху в тех женщинах, которые меня любят. Нет. Которые любят мой сценический образ. А может и меня. Чёрт его знает.       — Филипп, ты тут?       Голос сзади заставляет меня вылезти из своих мыслей, и я оборачиваюсь.       — Тут, — отвечаю я, и опять отворачиваюсь. Это она.       — Мы можем идти? — спрашивает Алла.       — Я думал, мы отдельно уедем. Каждый своей дорогой. Как и в прошлые разы.       — На этот раз надо быть вместе, — она вздыхает, и садится рядом со мной за гримёрный стол.       — И, что на этот раз?       — Слухи ходят, что мы разводимся, — она пожимает плечами, немного усмехаясь. — Поэтому, надо выйти за ручку, и показать всем, что у нас всё хорошо.       — Я устал быть актёром в вашем спектакле, — ответил я, делая затяжку.       — Перестань, — она раздражённо отвечает, поправляя свои волосы в свойственной ей манере. — Я же сказала тебе, что пока мы не можем развестись. Невыгодное время. Мы потеряем большие деньги, если разведёмся сейчас.       — Не знал, что деньги стали тебе дороже, нежели свобода.       — Я тоже не знала, что ты ходишь налево, — я слышу в её голосе упрёк, и смеюсь.       — Давай не будем вспоминать, кто первый завернул с прямой дороги. Я просто беру пример с тебя.       — Как бы там ни было, — Алла встаёт, и кладёт руку мне на плечо. — Надо идти. Я жду тебя.       Я не знаю, как мы оказались в одной постели. В этой пучине страсти и желания. Похоти и азарта. Любви и ненависти.       Мы улыбались на камеру, цепляясь за руки. Она сжимала мою руку, и я робел от этого касания.       Я не разлюбил. С каждым днём я ещё больше люблю эту женщину, несмотря на то, что она давно уже не моя. Я хочу ей счастья, а поэтому и ведусь у неё на поводу. Она играет со мной, и мне даже кажется, что, что-то в этом есть.       А потом, мы выпили. Сначала шампанское, потом текилу. А потом мы начали целоваться, и уже плелись в гостиничный номер.       Я целую её шею, и слышу стон удовольствия. В часы страсти она, как никогда, откровенна. Тут она не может лгать. Хоть и Алла потрясающая актриса, но ей не под силу играть в любовь в постели. В жизни — о, тут она профи!       Алла оказалась прижата мною к стене, возле двери, в тёмном гостиничном номере, с мурашками на коже. Её рот имел восхитительный привкус текилы и чего-то ещё, что было только её. Мне вскружило голову, когда я вспомнил, как мы пили раньше текилу, закусывая поцелуями. А потом мы падали так же на постель, когда градус был повышен настолько, что сосуды были готовы лопнуть от напряжения между нами. Что изменилось с того времени? Мы. Больше мы не влюблённые муж и жена, которые мечтают о совместном ребёнке, пытаясь его заделать каждыми днями. Мы стали изменять самим себе, а потом уже и с другими. Как мы докатились до такой жизни? Не знаю. Доволен ли я? Конечно, нет. Я бы так хотел вернуться в прошлое с этими мозгами, и исправить все щели, из которого постоянно лился весь мусор нам, в нашу жизнь. Но, ничего не изменить. Мы способны только вспоминать о счастливом прошлом, видя в искрящемся взгляде забытое счастье. Но на утро всё проходит, и мы становимся вновь актёрами в этом глупом кино.       Я слышу, как она тяжело дышит, и я опустился на нежную кожу её шеи. Я был так возбуждён не от самой ситуации, а от того, что я рядом с ней. Она моя жена, по крайне мере, в моих объятиях. Пока я держу её возле себя, она, возможно, верит в наше будущее. Но стоит её выпустить, как птичка певчая улетает из моих ладоней.       Я скучал по ней так сильно, что порой намеренно заталкивал её образ в глубины своего сознания, запирая в сундуке своих самых любимых и тайных сокровищ. Мне не хотелось видеть её, дабы уберечь святой образ моей любимой жены. Но потом я понял, что она всё ещё прежняя, только сломлена моими же руками. Наверное, держа её в клетке, я, уезжая, не думал о том, что она может одичать, забив полностью на то, что нас связывает. Я виноват в этой истории и вижу в её глазах глубочайшее сожаление. Интересно, о чём она жалеет? Что вышла за меня, или что давно с другим?       Когда я почувствовал, как язык Аллы скользит по моей шее, я заподозрил, что то, что она сказала в Новый год, вероятно, было бредом. Она не была равнодушна. Её тело было тому подтверждение — я мог чувствовать исходящее тепло, когда я позволял своим рукам скользить по её идеальным изгибам, ласкать задницу, гладить гладкую кожу через тонкую ткань платья.       — Любовь моя, — выдохнул я ей в губы.       Она застонала в ответ, и её руки скользнули вниз, на мою грудь, лаская.       — Нам следует… — прошептала она, когда я расстегнул молнию её балахона, а она стянула с моих плеч пиджак.       — Да… Нам определённо следует… Остановиться.       Я снова поцеловал её шею, и голова Аллы откинулась назад, упираясь в стену. Её глаза закрылись, но пальцы начали расстегивать мою рубашку на ощупь. Мои руки перемещались с одного конца на другой: сначала я заботливо огладил пышную задницу, а потом сжал полную грудь. Я застонал, когда понял, насколько я скучал, и потянул ткань вниз. Мой рот немедленно опустился на возбуждённые соски, и я начал целовать их, вокруг, оставляя следы от своих зубов и поцелуев. Мало ли. Пусть юмористишка видит, что она — всё ещё моя. Неважно, будет развод сегодня или через год. Мы венчаны, и для меня — это навсегда.       Я хотел прикасаться к ней везде. Я хотел чувствовать её везде. Я хотел, чтобы она чувствовала меня везде. Я вздохнул и снова опустился на её губы, желая поцеловать, почувствовать её вкус, смаковать этот момент вечно, стараясь продлить его как можно дольше.       Она расстегнула мою рубашку, и я почувствовал руки Аллы на моей груди, как она с жадностью трогает мои завитки волос, и останавливается на моём сердце. Наверное, в этот момент я готов был расплакаться — на столько интимный это был жест для меня. Кажется, с её этими магическими способностями, она пытается исцелить моё сердце, но сама же его потом калечит, становясь жестокой и требовательной на следующее утро.       Я, надеясь на Божью помощь, чтобы не свалиться по пути, двинулся в номере в какую-то сторону, пока не сумел усадить её на ближайший стол. Я осторожно положил Аллу на холодную стеклянную поверхность, и она ахнула, тут же схватив меня за рубашку и снова втянув в свой поцелуй, который опьянял гораздо сильнее, нежели алкоголь.       Алла приняла сидячее положение, несмотря на мои попытки уложить её и обездвижить. Она потянулась к моему ремню, и ловко с ним расправилась, и потом та же участь постигла пуговицы и молнии, которые скрывали моё бельё. Когда она прикоснулась ко мне, во мне что-то возродилось. Наверное, совесть. Мне стало стыдно за мои «гульки», и я покраснел. Но она, похоже, подумала, что я стал красным из-за сильного возбуждения, и улыбнулась, проникая в моё бельё.       Пока она целовала мой подбородок, я стянул её балахон, немного оторвавшись от неё. Её шаловливые пальцы опустились вновь на мои расстёгнутые штаны, и те пали к моим ногам, обнажая мои бёдра и мой член.       Она откинулась на стол, и я почти лёг на неё, начиная целовать губы, переходя ниже: к шее, к груди, к животу. Я чувствовал, как её ногти царапают мои плечи, и она вздрогнула, когда я коснулся губами малого таза, цепляясь за край её трусиков.       — Ах, эти ножки, — прошептал я, гладя её по всей длине ног. — Раздвинь эти ножки, милая… — и она подчинилась.       Алла раздвинула ноги, и я стянул с неё трусики, опустившись на разгорячённую плоть. Её стоны теперь стали громче, и она отпустила весь контроль, сдавшись тому, чего нельзя было избежать ни физически, ни эмоционально. Я ясно ощутил её капитуляцию в тот момент, когда её мышцы расслабились под моим прикосновением.       Она была моей. Она вновь стала моей.       Я целовал нежную кожу внутреннего бедра, слизывая природную смазку. Её жар, её запах и вкус ударили мне прямо в голову, и я почувствовал головокружение и волнение. Мне даже стало неловко, но я взял себя в руки, поблагодарив Бога, что у меня есть возможность ублажать эту женщину. Когда Алла издала стон, похожий больше на последнюю попытку образумить себя, я почувствовал её эмоциональную боль, как пощёчину. Борьба. Борьба, которую она безнадёжно проигрывала, пытаясь сразиться с новой жизнью, дабы немного побыть в прошлом.       Я скользнул вверх по телу и снова нашел её рот, пытаясь абстрагировать её от внешних проблем. Она потянулась к моему члену, и я понял, что моё желание было почти болезненным — до такой степени, что лёгкие сжимались с каждым вздохом.       Она схватила мой член и нежно потянула его, одновременно обхватив мои бёдра своими ножками, пяткой упёршись в поясницу, притягивая меня ближе. Она сглотнула и погладила меня по щеке, затем обняла за шею.       — Не будь нежным… Пожалуйста.       Вот оно. Вина. Я видел это в её глазах. Алла не чувствовала себя виноватой перед Максимом. Она чувствовала себя виноватой передо мной, увидев во мне напоминание о нашей клятве. Честно, я подумал о том же. Мне стало стыдно, увидев её синий взгляд, и мне захотелось вновь войти в то «озеро надежды», в котором мы находили спасения от внешнего мира.       Я проник в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, напрягаясь, чтобы принять мои размеры. Её руки нашли мои, и сцепились в замок. Её глаза снова открылись, и она посмотрела на меня из-под своих длинных ресниц.       — Не будь нежен, Филь… Пожалуйста, — пропыхтела она. — Сделай мне больно… Сделай мне больно как следует.       Я понял, что она имела в виду, и наклонился, нежно целуя её губы. Я толкался в неё точными, жёсткими, контролируемыми толчками, и наслаждался, наблюдая, как она задыхается и дрожит от моих фрикций.       Потом мы сменили позу: Алла отстранилась и повернулась ко мне спиной, наклонившись над столом. Опираясь на локти, она смотрела на меня через плечо. Её глаза были яркими, блестящими и непроницаемыми. В этой тьме они сияли, и я мог предположить, что она, действительно, счастлива. Это не было пьяной забавой. Возможно, попытка напомнить, как было хорошо раньше.       Опьянённый ею, я снова подошёл ближе и положил руки ей на бёдра, удерживая. Я вошёл в неё, и её голова откинулась назад. Она застонала, а затем вздохнула.       — Давай, любимый… Ты же знаешь, как ты мне нужен.       Мне вскружило голову от её этого «любимый», и я начал двигаться, сильно и глубоко, стараясь изо всех сил отвлечься от разгорающейся внутри спирали удовольствия.       Это был рай. И ад.       Поглощённые друг другом, оба сожжённые друг другом на костре, мы снова двигались в своём танце, и наш оргазм был одновременным и полностью синхронным. Таким же мощным, как граната: диким и неконтролируемым. Мы визжали и стонали; грязные слова смешивались с чем-то, что не могло быть выражено при ярком свете дня, и что могло находиться только во тьме наших тайных моментов, украденных у судьбы.       Когда мы прощались, я не чувствовал опустошения. Мне было хорошо, и, вероятно, она ощущала то же самое. Мы не улыбались, и даже не поздоровались утром, проснувшись в объятиях друг друга. Наш брак сначала был блудным, потом узаконен узами церкви и клятвы, а сейчас — вновь стал блудным, не обязывая ничем друг друга. Я не знаю, стремились ли мы к этому, но это, по итогу, случилось.       — Позвони, как приедешь, — сказал я, поправляя лацкан её пальто.       Мы стояли в углу вокзала, и ожидали Аллиного поезда в Москву.       — Я напишу, — кивнула она.       Я стряхнул пальто от её волос, и она лишь засмеялась:       — Успокойся, я ведь сейчас сяду в вагон и нахапаю ещё больше.       Я улыбнулся, убирая руку от неё, и уткнулся в газету, которую схватил из номера.       Когда объявили о пребывании поезда, я взял её сумки и направился с ней к её вагону. Издали я увидел стоящего на перроне Сашу, Толю и Руслана.       — Привет, — поприветствовал я друзей и по работе коллег, которые иногда выручали меня, аккомпанируя мне на концертах.       — Мальчики, а где остальные? — Алла посмотрела вокруг.       — Юдов поехал ещё вчера, ждёт нас в Москве, — перечислял Левшин, потягивая сигарету. — Венгеров тоже умотал в Москву с какой-то кралей. Короче, все в Москве.       — А вы чего остались? — спросил я.       — Мы не успели! — засмеялся Руслан. — Опоздали на поезд, пришлось остаться на ночь тут. Я вообще думал, что ты, Алла, уехала ещё вчера.       — Нет, я… — она запнулась, и я только усмехнулся, смущённо отвернув голову. — Я вчера устала и решила не мучить себя.       — Филь, ты с нами? — спросил Куликов.       — Нет, ребят, я завтра еду в Украину, там вопросы надо решить о зале, есть некоторые неполадки.       — Ты когда в Москву должен приехать? — Алла посмотрела на меня.       — Через дней пять.       Ребята занесли вещи в вагон, пока мы стояли с Аллой на перроне. Она куталась в своё пальто, которое ничуть не согревало её, и я натянул на неё свой шарф.       — Бедося, замёрзла?       Я не знал, откуда у меня возникла эта нежность и сюсюканье, но Алле понравилось, на что она улыбнулась и вжалась в тёплый чёрный шарф.       Мы подождали, пока не объявят об отбывании поезда, глядя на прохожих, которые нас не узнавали.       — Что, плохо, когда не узнают? — улыбнулась она, толкнув меня в бок.       — Я сейчас такой скандал учиню! — ответил я, смеясь.       Когда объявили про отбывание поезда, Алла подошла ко входу вагона, из которого уже вышли ребята, чтобы попрощаться.       — Филь, будь здоров.       — На связи, — ответил я.       Я повернулся к Алле, и помог ей вступить на лестницу, а потом уже и в сам вагон. Мужчины деликатно ушли, оставляя нас одних, только проводница стояла сзади, которая ждала своего звёздного часа, дабы закинуть лестницу обратно в вагон.       — Бывай, — я поцеловал её тыльную сторону ладони и отпустил.       — Пока, Филя, — ответила она мне, и поезд двинулся.       Я махал ей вслед, не двинувшись с места, почти сразу уйдя прочь. Мне даже показалось, будто она всё ещё стояла там, провожая меня взглядом, но я не стал оборачиваться. Не потому, что мне всё равно. Я боялся, что мне просто показалось.       Через пять часов у меня завибрировал телефон, где высветилось:       «Я дома. И ты шарф забыл :)»       Только я не забыл. Я просто хотел быть рядом хоть так.