***

Сигнал ведёт закутанного в чёрное бедуинское облачение Илью сквозь пески ночной риядской пустыни. Он взбирается на очередной бархан, ведомый светом налобного фонаря, и перед его глазами — метрах так в двухстах, близ слепящей луны — предстаёт тёмная уродливая громадина здания, напоминающего больше всего старый заброшенный завод. Илья выключает фонарь, закатывает рукав, проверяет направление на смарт-часах — стрелка указывает ровно туда. — Ладно, допустим… — бормочет он себе под нос, доставая из поясной сумки бинокль ночного видения. Вокруг здания — ни души, свежих следов на песке нет никаких, в огромных цельных окнах тоже ничего. Илья убирает бинокль, вздыхает еле слышно, разминает уставшие ноги и осторожно выдвигается к заводу. От когда-то существовавшего забора остались одни косые столбы; Илья минует их, идёт дальше, вслушиваясь в тишину. Ржавые ворота заперты, но в осевшей пристройке зияет разлом — Илья достаёт фонарик поменьше, затем пистолет, светит себе под ноги очень аккуратно, чтобы ненароком себя не выдать, и пролезает сквозь разлом внутрь. Внутри — облезшие серые стены, слетевшие с петель железные двери, кучи невнятного мусора и гигантские, уходящие далеко вверх потолки с лабиринтом бетонных балок. Илья крадётся среди сломанных и обесточенных станков в почти кромешной тьме, следуя за стрелкой на часах, шарит пригашенным лучом света по сторонам, выглядывает из-за каждого угла с пистолетом наизготове — но везде, в каждом цехе его встречает только безмолвная пыльная пустота, в которой слышно лишь биение напряжённого сердца, отдающее в ушах. Илье мерещится тень в углу — но и там никого, только дряхлая напольная вешалка. Он проскальзывает сквозь пробоину в перегородке, обходя уцелевшую скрипучую дверь, делает шаг, затем ещё, смотрит на часы и застывает: стрелка истерически бьётся в конвульсиях вокруг собственной оси. Илья нервно светит фонариком везде, по всем углам, по всем стенам, заглядывает под каждый стол — и ничего, вообще ничего. Сука, неужели сбилось… Может, есть второй этаж? Второго этажа тоже нет — толстые бетонные балки издевательски переплетаются друг в друге под дрожащим лучом света, а единственная верхняя пристройка вообще на другом конце здания, Илья это точно помнит. А если подвал? Спуск в подвал Илья находит в следующем цехе, и там тьма из почти кромешной делается кромешной совсем. Илья протискивается между бесконечными трубами, бесконечными стеллажами, бесконечными ящиками, идёт по стрелке без малейшего лишнего звука, опять обшаривает всё вокруг, когда стрелка опять начинает крутиться, — и опять ничего. Нет, блять, не может такого быть… Илья вспоминает, что видел где-то здесь уцелевший план здания на стене, метается к нему, ищет на нём какие-то другие лестницы, проходы, люки, хоть что-то — тщетно. Нельзя было оставлять его одного, нельзя было… Илья хватается за лицо, распутывает рукой с фонариком осточертевшую куфию, и тут его нос улавливает какой-то очень слабый и одновременно очень знакомый запах. Он принюхивается: запах безумно сладкий, медовый, манящий, обволакивающий и совершенно неестественный для полусгнившего подвала. Запихнув куфию в сумку, Илья пролезает под трубой в другой проход, движется за медленно усиливающимся запахом, заворачивает в ещё одно складское помещение, как вдруг слышит над самым ухом оглушительный треск — и метается к противоположной стене, вжимаясь в неё спиной. В луч света попадает крупная гремучая змея песочного окраса, свернувшаяся под плесневелым комодом: Илья прошёл слишком близко, растревожив её, и теперь она смотрит в его сторону с приподнятым наполовину туловищем, угрожающе двигает языком и яростно трещит своей погремушкой на хвосте. Илья тихо-тихо выдыхает, осторожно пятится вдоль стены, удаляясь от змеи, и она, видимо, понимая это, перестаёт трещать и заползает дальше под комод; а Илья, вытерев рукавом пот со лба, продолжает идти вглубь помещения на запах, пока взгляд его не натыкается на зажатое в самом углу старое пианино. Он подходит ближе. Пиздец тут следов, его точно много раз двигали. А ну-ка… Илья кряхтя отодвигает пианино от угла, влезает в образовавшуюся щель и доталкивает его дальше, уперевшись ногами в стену, пока перед ним не появляется низенький проход к крутой винтовой лестнице, ведущей вниз. Ну всё, пизда вам. Только что ж это за запах-то такой… С каждой ступенькой запах становится всё слаще и слаще, тягуче расползаясь по слизистой, и Илью от него уже начинает мутить — он останавливается, достаёт из скинутого с плеч рюкзака респиратор, надевает его и возобновляет спуск. Вскоре лестница обрывается и выводит Илью в широкий тёмный коридор, до конца которого фонарик не досвечивает вообще. С полированных стен, над самой головой, свисают контейнеры с огромными разросшимися растениями; они тянутся вниз бессчётными стеблями с яркими белыми пятиконечными цветками, и Илья, идущий вперёд, чувствует, как запах — их запах, приторный, дурманящий, — пытается проникнуть под респиратор. Секунду… И тут Илья понимает: запах знаком ему буквально со вчера. Прямо напротив отеля стоял грузовик, весь белый, новый, и как раз около него этот запах, тогда совсем слабый, и витал — а теперь он здесь, в этих хищно раскинувшихся цветах, лезет Илье в носоглотку даже сквозь фильтр. А что если… Илья спотыкается обо что-то. Светит под ноги — под ним рюкзак, маленький, коричневый; рядом ещё один, серый, побольше, на нём висит рубашка в клетку. Илья светит дальше — и пол впереди оказывается просто усеян вещами, преимущественно не очень большими: рюкзаки, сумки, кепки, футболки, майки, рубашки, часы, цепочки, лифчики, кроссовки, туфли, башмаки, сандалии, штаны, шорты, брюки, треники, трусы, носки размётаны вдоль стен и по всему пространству; и чем дальше Илья идёт по коридору, направляя пистолет во тьму, тем больше, и больше, и больше этих вещей становится. Взгляд Ильи падает на собственные часы — стрелка опять вертится вокруг оси, — и он замечает у самых ног знакомый телефон: треснутый, придавленный, с ещё рабочим датчиком. Блядство. Илья поднимает его, пробует включить — безуспешно, — прячет в сумку и продолжает идти и идти вперёд по коридору, пока он не выводит его в какой-то совершенно иной зал. Зал пустой, огромный — похоже, идеальной кубической формы, — а в центре торчит вырезанный прямо в полу крупный квадратный бассейн без каких-либо ограждений, наполненный до краёв неподвижной красно-коричневой жидкостью. Илья опасливо освещает гладкие металлические стены, тихо подступает к бассейну, наклоняется, опускает в жидкость лямку для рюкзака, вынимает, смотрит — лямку не проело, тягучая жижа медленно стекает обратно. Тогда он опускает в жидкость защищённый перчаткой палец, задирает респиратор, пытается понюхать, но и здесь всё напрочь перекрыто миазмами треклятых цветов. Илья вдыхает через фильтр поглубже, тянет палец ко рту, пробует — и от бьющего по языку тошнотворного сладко-кисло-острого шоколадно-кетчупного вкуса его чуть на месте не выворачивает; он достаёт из рюкзака бутыль, всасывает воду огромными глотками и не замечает, как фонарик выскальзывает из задрожавших пальцев — и с громким плеском падает в бассейн. — INTRUDER ALERT. INTRUDER ALERT. RE-EDUCATION INITIALIZED. Потолок зажигается ярким белым светом, вход в куб с визгом закрывается за спиной, а бесстрастный женский механический голос сменяется истошным воем сирены. Стена напротив Ильи разъезжается в стороны, обнажая сотни выстроенных в матрицу стеклянных капсул — а в них, как в одиночных камерах, висят и отчаянно барахтаются совершенно голые подростки: белые, чёрные, жёлтые, мальчики, девочки, большие и не очень, все с перемазанными красно-коричневой жидкостью ртами. Илья скользит по капсулам обезумевшим взглядом и вдруг видит в самой нижней левой его — Алана. Их застланные ужасом глаза встречаются, Алан кричит что-то, но за сиреной не слышно ничего — а из стены за капсулами выезжают идеальные стальные трубы. Боже, нет… Илья бросает бутыль, огибает бассейн, кидается вперёд, но времени нет совсем: трубы уже ввинчиваются в стекло, и кипящая шоколадно-кетчупная смесь начинает медленно затапливать капсулы. Илья ищет глазами какую-то дверь, какую-то панель управления, какой-то рубильник — но вокруг только голые стены; Илья яростно лупит по капсуле с Аланом кулаками, вынутым из рюкзака ломом — всё без толку, бесполезно; Илья высаживает в капсулу весь магазин пистолета — на бронированном стекле не остаётся даже трещины, а последняя пуля рикошетит Илье в живот. Илья хрипит, зажимает ладонью рану, колотит в стекло из последних сил, но бьющийся в агонии Алан отрубается, повисает, сваренный в отвратительной красно-коричневой жиже, как и остальные подростки, и даже последние их вопли так и остаются неуслышанными, пожранные неумолимыми непроницаемыми капсулами. Илья оседает на пол, пытается найти в рюкзаке аптечку, но немеющие пальцы уже не слушаются, а перед глазами — только искажённое болью мёртвое Аланово лицо. Он падает на спину, почти отключаясь, и в затухающем вое сирены он слышит: — RE-EDUCATION ACCOMPLISHED.