Часть 2

Сожительство с Биллом и раньше представлялось такой себе идеей, а на деле же оказалось сущим кошмаром. Потому, что по людским меркам Билл был, мягко говоря, идиотом, ибо вёл себя как трёхлетний ребёнок с серьёзными проблемами в развитии. Но иногда ни с того ни с сего выдавал такие вещи, от которых даже Форда, успевшего повидать весь ужас других измерений, бросало в дрожь. Вот к примеру, на той неделе он полчаса выпытывал у близнецов, зачем нужна туалетная бумага, а потом, за ужином, миленько улыбаясь, в красках поведал, как и в каком возрасте умрёт каждый из Пайнсов. К слову, есть никто в тот вечер так и не стал, а Мэйбл даже отказалась от какао с зефирками. Ещё Билл был самоубийцей, и неясно: намеренно или по случайности, но следить за ним приходилось постоянно. Никого, кроме Мэйбл, благополучие Билла особо не волновало, но он мог по глупости проделать в себе сквозное отверстие, а потом начать носиться по Хижине, размазывая везде кровь и хвастаясь, как же ему наконец больно. Подобное никому, конечно, лицезреть не хотелось, поэтому вскоре было принято решение следить за демоническим отродьем по очереди, предотвращая его случайные попытки к самоубийству. Первой вызвалась Мэйбл, которая без всяких прелюдий утянула Билла в их с Диппером комнату и закрылась там на несколько часов. А когда вечером Билл вышел оттуда с накрашенными глазами и ногтями, в шоке были все. Мэйбл Сайфера причесала, – визжа каждый раз, когда с его волшебных волос сыпались искры – сменила его жёлтую жилетку на чёрную, и даже достала где-то такую же черную заколку с треугольником. Пайнс гордо выпятила грудь на пару с Биллом, который, кстати, удручённым данной ситуацией совсем не выглядел, наоборот – смотрел так, будто только что уничтожил пару измерений. Возможно Мэйбл сказала ему что это такая боевая раскраска, а он, не имея возможности порыться в её голове, поверил. Первое время Билл совсем не соглашался есть земную еду. Он истерил как самая настоящая принцесса, выросшая в большом белом замке с тысячей слуг, требуя подать ему чего-нибудь из царства кошмаров, и громко возмущался на слова о том, что такое, вообще-то, невозможно. Мол, хочешь быть человеком – веди себя как человек. К тому же, готовить лично ему никто не собирался. Ситуацию спасла Венди, пришедшая заварить себе кофе. Стоило только ей открыть банку – глаза у Билла сузились как у кошки; он затих, принюхался, выпрыгнул из-за стола, как самое настоящее животное, схватил банку кофе и… Просто спёр её, ибо что делать с этим странным порошком не знал. Этим Билл не ограничился, и после того, как ему, с горем пополам, пропихнули мало-мальски человеческую еду, начал запихивать её себе прямо в глаза. Несколько раз он чуть не выколол их, тыча туда вилкой или ножом. Благо в Хижине всегда был кто-нибудь, и покалечить себя Сайферу так и не дали. Не дали и залить туда воду, и молоко, и вообще все жидкости, что попадались демону под руку. Тот в отместку заливал те же самые жидкости в глаза другим, когда они теряли бдительность. Ещё однажды Дипперу не посчастливилось лицезреть, так сказать, “внутренний мир” сайферовского тела, во время очередной кормёжки. Он как обычно страдал над Биллом с тарелкой еды, рассказывая, что без неё человеческое тело вскоре зачахнет и умрёт, а демонюга, видимо, вдохновившись таки его речью, широко открыл рот. Рот, полный острющих зубов. Диппер так и застыл на полуслове, а потом и вовсе ушёл, потому, что у человека абсолютно точно не должно быть два, мать его, ряда зубов, особенно у ребёнка, особенно таких огромных и острых. Вообще, Сайфер даже в человеческом теле сохранил некую свою демоничность. Раз за разом Билл доказывал, что полностью привыкнуть и подготовиться к его закидонам не получится, ибо стоило только Пайнсам подумать, что всё ─ теперь уже точно конец, как Сайфер выкидывал что-нибудь новое. Например, его волосы и ногти отрастали прямо на глазах, причём ногти заметно чернели на концах, и обрезать их не представлялось возможным. Зубы были до того остры, что могли прокусить металл, глаза светились в темноте, голос по прежнему отливал металлом, а трость продолжала прилетать прямо в руки по первой команде. Также была особенность, до смерти пугающая Венди с Диппером: стиль ходьбы Билла был до того тихим и ловким, что больше походил на животный, чем он никогда не гнушался пользоваться, подкрадываясь сзади и напрыгивая на жертв, с наслаждением слушая их испуганные вопли. Интересно было обнаружить, что при желании он мог перекрасить любую вещь в жёлтый одним лишь касанием. Видимо прежние силы на этом заканчивались, или, что вероятнее, он очень умело их скрывал. Форд сделал такой вывод, когда Билл как-то мимоходом упомянул, что вполне может покинуть это тело и вернуться в своё настоящее, но “какое тогда в этом веселье?”. Жить Сайфер решил – о чем громко объявил тоном, в принципе не терпящим возражений, – в подвале, на диване. Там, по его словам, “лучше чувствовалась связь с Царством кошмаров”. Несмотря на то, что Билл добровольно дистанцировался, проблемы с ним не закончились. Наоборот: ещё одна беда обрушилась на Пайнсов, когда выяснилось, что Билл не знал как спать. Нет, он знал, как это делают люди, в теории, но просто... Не умел. Лежал с закрытыми глазами, совершенно неподвижно, но отпустить своё сознание просто не мог, ибо до недавнего сам являлся лишь сознанием без оболочки. А когда смог, оказалось, что вместо блуждания в небытие, он попадает в астрал, а оттуда, боже упаси, и во сны к другим. Хижина чудес стояла на ушах всё утро, когда Пайнсы узнали, что сон с участием Билла оказался коллективным, и не совсем сном. Особенно сильно это пугало Форда. Больше всего неудобств Билл, в принципе, доставлял Форду, который до сих пор не знал, как реагировать на то, что его некогда гениальная муза оказалась на деле ребёнком, не менее гениальным, но ребёнком. По началу это вводило в ступор, когда Билл подходил к нему и, так похлопав глазками, начинал вещать очередную безумную идею. Немного погодя Стэнфорд привык, начал записывать некоторые разумные мысли, которые нет-нет да проскакивали в монологах Сайфера, а после даже присоединялся к разговору и добавлял в ужасные планы по захвату мира что-то своё. Но напрягало вовсе не это, – так было всегда – а то, что сразу после таких дискуссий Билл мчался к Мэйбл и обмазывался мороженным с блёстками, особо ярко напоминая о своём возрасте. Он не мог усидеть на месте. Буквально. Ему всегда нужно было что-то делать, кого-то доставать. А в моменты, когда никто его развлечь не мог, он мчался к случайным посетителям Хижины Чудес, прятался в тёмных местах, и выпрыгивал на них с криком, прежде настолько кошмарным, что существа из его мира теряли от ужаса рассудок. Каково же было его удивление, когда вместо слёзных рыданий и просьб о пощаде, в его сторону посыпались восхищённые охи и ахи. Он так бы и остался стоять с выпученными глазами, пока его тискали за щёки, трепали за волосы и умилённо называли “очаровашкой”, если бы не подоспевший так вовремя Стэнли, который растолкал всю эту толпу и объявил, что отныне контакт с Биллом стоит двадцатку. Людей, что удивительно, не убавилось. Кстати, людей Билл, по его же словам, не любил, и имена их считал крайне странными. Поэтому и Пайнсов называл не иначе, чем “Звезда”, “Сосна” и “Шестопал”. И даже Стэну он умудрился дать кличку, обозвав его “Феской”. Никаких имён, только эти дурацкие прозвища, от которых если честно уже начинало тошнить. Венди он называл “Рыжей”, Робби – “Нытиком”, а Зуса “Знаком вопроса”. Все эти клички Билл оправдывал тем, что у него просто не получается запомнить людские имена, хотя когда его спрашивали о его многотысячной компашке друзей, называл всех поголовно. Короче говоря, Билл был невыносимым. Совершенно раздражающим сгустком неконтролируемой энергии, мечущейся из крайности в крайность. Он не понимал людей и не умел ничего делать нормально. Хотя, Пайнсы и не вписывались в привычное человеческое “нормально”, так что Билл в их присутствии чувствовал себя вполне комфортно. Да и они, если честно, уже привыкли.