Интейват

***

      За окнами давно смеркалось. Звезды покрыли собой тёмное полотно неба, слабо отсвечивая от своей Старшей сестры. Изредка их отблески выбивались из-под заслона серых облаков, попадая прямо на деревянные половицы коридоров и комнат.       Из гостиной в этот поздний час слышался тихий напев, столь умиротворяющий и нежный, словно мамина колыбельная в глубоком детстве, которую ты слышишь первый раз в своей жизни. Женщина, напевающая столь сладостную мелодию, сидела спиной к двери на кресле перед камином, в котором разгоралось пламя от полен. Осень в этом году настигла неожиданным холодом. Она сидела, казалось, склонив голову и что-то явно мастеря руками, но разглядеть было сложно, да и будто не хотелось, скрываясь в темноте коридора за прикрытой дверью, вслушиваясь в мамин напев. Но неудачно перешагнув с ноги на ногу, раздался половичный скрип, и в доме повисла тишина, прерываемая лишь треском огня. – Ах, Итэр, - на лице женщины расплылась нежной доброты улыбка и было заметно, как она откладывает в сторону, на столик рядом, вязальные спицы и пряжу. – Чего же ты стоишь в проходе? Иди сюда, - и она тут же легонько похлопала рукой по подлокотнику кресла.       Небольшого роста мальчик, меньше среднего в свои годы, неуверенно вошёл в комнату, медленно переминаясь с ноги на ногу, подходя к маме. – ..Я тебе помешал? – Нет, что ты, - она тут же покачала головой и подхватила сына, усаживая того на свои колени. – И чего же мы не спим? – ..Мне снова приснился кошмар... - больно тихо, с особой плаксивостью, выдал малец, отворачивая голову от мамы, чтобы не расплакаться. – Но ты ведь помнишь, что это не правда? Верно? Папа не бросал нас, отнюдь.       Облокотившись спиной на спинку кресла, её рука нежно прикоснулась к светлым волосам сына, прижимая того к груди и поглаживая по голове. – Он уехал по делам и совсем скоро вернётся. Он желает тебе только самого лучшего, и хоть его и нет рядом.. Его любовь к тебе навсегда останется с тобой, Итэр, – с её губ сорвался тихий смешок, в одно время с тихим шмыганьем носиком сына. – ..Правда? – Правда. – Ответила она, улыбнувшись, стоило сыну взглянуть на неё своими янтарными глазками, – а сейчас успокаивайся и скорее засыпай.. Ты ведь всё так же хочешь помочь мне в оранжерее? А для этого нужно быть бодрым и сильным.       За коротким кивком и дальнейшим молчанием последовала мелодия, что звучала из гостиной до этого. Колыбельная. Именно её она всегда поёт перед сном, чтобы не мучали кошмары. Именно её - чтобы успокоить. Тихий и ровный мотив, по детскому лёгкий, но столь нежный и любящий, что поневоле глаза сами закрываются, вынуждая уснуть.

***

– Я знаю, что ты не со зла врала мне, мам... Знаю, что желала лишь счастья своему ребёнку, но от чего же так больно тогда..?       На улице бушевала непогода, но он стоял на краю крыши. Тучи заволокли собой небо, ни одного лучистого просвета, а ветер бил прямо в бок, что один неверный шаг, и можно забывать о планах на будущее.       Руки сжимались у груди, закрывая собой цветок, хрупкий и нежный, как те самые мамины прикосновения из детства. Стоило ветру утихнуть, как он вновь взглянул на него. – Я помню, как ты выращивала их в своей оранжерее. Интейват, необычный цветок... Невероятно хрупкий и тоскующий по родине... родным. – Взгляд поднялся с белых лепестков в тоскующее небо, стараясь выцепить хоть что-то. – Помню, как ты ставила их в небольшую вазочку на моей прикроватной тумбе, и как на утро меня встречал сладкий, слегка кисловатый, запах цветов. Как ты улыбалась, видя моё заспанное лицо... – на лепесток вдруг упала слеза, разбившаяся на осколки. - Где же ты сейчас..       "Там, куда нам ещё рано", - вдруг пронеслась мысль в голове. Она давно мертва, давно уже не виден её облик и голубые глаза. Давно не слышно пение и голос. Но любовь, что теплилась в ней, навсегда осталась в сердце. – Мне стыдно перед тобой, за то, каким сыном я вырос. Ты растила вовсе не монстра, каким я стал... Ты видела во мне только лучшее, "маленькое солнышко, что способно осветить и сплотить людей"... Мне правда ненавистно, что я не оправдал твоих ожиданий. – Губы задрожали, а взгляд упал на невинный цветок, что сейчас теплится в руках. У него нет права его держать. Только не у него. – Прости меня, мам...       Выпуская цветок, через мгновение его подхватил попутный ветер, унося куда-то в небеса. Он лишь наблюдал, в надежде что он дойдёт до получательницы. – Я старался как мог, но не смог... Я ужасен своей натурой... Ужасен всем. Мне жаль, что именно я стал твоим сыном. Ты заслуживала лучшего, чем я...

***

      Я, кажется, до сих пор помню, как однажды после долгого отсутствия отец вернулся обратно домой... и привёл с собой девочку. Мы с ней были одного возраста и внешности, это казалось чем-то волшебным для меня в те годы. В голове вечно пылились вопросы вроде: "Кто она? Почему так на меня похожа? Почему родители скрывали её?" Но какими бы светлыми мои помыслы не были, мне пришлось платить за них. Стоило мне только попытаться подойти к ней, заговорить или расспросить, она тут же начинала паниковать и плакать... Кажется именно в то время, с её приходом, отец впервые поднял на меня руку. А потом это продолжалось всю жизнь, которая им была отведена.       Почему-то именно тогда отец начал своё жестокое воспитание по отношению ко мне. Вечно бил за малейшую оплошность, отчитывал, если я пререкался, а её... а её он любил, чистой отцовской любовью: "Девочке в жизни нужна достойная отцовская фигура, которая внушит ей уверенность, чтобы в будущем она стала самодостаточной красавицей", – именно так он объяснял своё поведение моей маме. А я подслушивал, с синяками на руках и ссадинами на лице, пока она спокойно спала в своей комнате.       По итогу такого отношения мы с ней не особо общались, даже не пересекались практически. Первый класс я отходил один, во втором её перевели к нам, и она начала дружить с теми, кого я обрёк участью своих "лучших друзей". Она не была стервой, не выставляла в плохом свете... будто просто не замечала. Помню, как в детстве я вечно злился на неё, обрушивал на неё все беды этого мира, что именно из-за неё меня перестали любить отец и мама, ведь даже она стала больше времени проводить с дочерью.             Люмин...       В детстве я ненавидел это имя, после стольких попыток подружится и стать семьёй, а по итогу получить лишь пощёчину от отца... Я перестал пытаться. К годам десяти перестал обращать на неё внимание. И на родителей тоже. Сбегал из дома, ночевал на улице, не ходил в музыкальную школу и на конкурсы, к которым с детства меня приучал отец. Конечно, потом я огребал. Кулаки, пощёчины, ремень... Даже нож, но мама в последний момент отговорила его, увела, и именно в тот момент я мечтал лишь об одном... о своей смерти.       Я понимал, что не нужен этой семье, что никому здесь нет дела до меня, даже моей матери, которая любила меня больше жизни до их появления. Серое пятно, и не было понятия что с ним делать.       А потом авария. Та самая, в четырнадцать лет. Я отчётливо её помню.       Это была зима. Ночь, метель, ничего не видно. За неделю, может две, до этого я поссорился с родителями, а всё из-за того, что я не хотел ехать на конкурс. Уже тогда меня что-то тревожило. Не простой подростковый бунт, лишь бы делать всё наперекор родителям, а страх, беспокойство. Родители даже слушать не стали. Тот перебор пальцев по клавишам, аплодисменты и музыка фортепиано... В тот день они стали противны для меня. Стали злостным напоминанием о случившемся. Как мы ехали по шоссе, как снег засыпал лобовое стекло, очередные крики и ссоры в машине... и пьяный водитель по встречке.       Обе машины полыхали ясным пламенем. Перед глазами всё ещё стоит картина осколков в родительских телах, их безжизненность и запах гари, удушающий. Тогда я впервые испытал страх перед смертью, но практически сразу потерял сознание, когда ещё одна машина со свистом врезалась в нас сзади. Перед глазами иногда всплывали мутные картинки скорой помощи, как они с полицией вытаскивали пострадавших... И эта сирена.       В тот день выжили все, кроме моих родителей. Они погибли уже в больнице. Я не помню деталей... мне было больно и страшно, я не знал, что мне делать, особенно если я останусь инвалидом со сломанной спиной. У меня же есть сестра... Сестра. Она ни разу не пришла в больницу, по крайней мере не ко мне, хотя я видел в полубреде под седативными как она бывало подглядывала ко мне в палату с мокрыми глазами. Почему-то от этого стало лишь больней.       А когда меня уже выписали, и я оказался дома, она обняла меня. Закрыв входную дверь, она сразу же выскочила из-за угла и, чуть не повалив меня, обняла. Так крепко, как меня даже мама в детстве не обнимала. То был первый раз в жизни, когда она обратила на меня внимание и произнесла моё имя: "Итэр... Мне страшно..." Я приобнял её и только через время смог уложить её спать, всю заплаканную и шмыгающую носом.       Даже после всего случившегося, у нас не сложилось типичных братско-сестренских отношений, мы также оставались обособленными друг от друга в каком-то смысле. Но только на этот раз я не подпускал её слишком близко. Насколько бы не был большим страх терять её, боль за то, что она будет плакать если я погибну, был сильнее, ведь я знал, я уйду раньше, чем она. И я не хотел, чтобы она плакала также, как тогда, когда погибли родители.

***

– Прости, мам, но кажется наш сад уже давно завял...