~

Как можно не любить это тонкое, юное личико? Риллиан сжимает в складки парчу платья и, кажется, единственное о чем мечтает — это увидеть свое отражение снова. Она считает себя красивой и знает, что это правда — она легка, ослепительна и колка до крови, как плящушая в работе иголка с ниткой. Она помнит свои нежно-голубые огоньки глаз, вечно растрёпанные волосы, совсем не внушающие никакого трепета небольшие рога, которые так и не смогут никогда вырасти. Она может рассматривать свои старые портреты — вот уж на что Астарион не скупился когда-то давно, целая галерея красавиц Риллиан, рассматривай — не хочу. Но сколько она уже его не видит, сколько он не говорит ей, как же она ослепительно хороша, его первая, его красавица, его сердце — маленькое, жестокое, чёрное сердечко. Время уже давно не имеет никакого значения, но Астарион так давно не тешил свою любимую игрушечку, что она успела заскучать. В замке ей знакома каждая щель и нечаянная трещина, ее шкафы ломятся от корсетов, платьев и мириадов пар туфелек, от жуть неудобных, до тех, в которых можно заняться скалолазанием по шпилям дворцовых башенок, а каждая служанка знает, как сильны её пощёчины — Риллиан раздает их от скуки и никогда не скупится. Раз, два, ах, так тебе нравится господин, так ты должна заслужить его внимание, выслужить его у меня, четыре, семь, перетерпишь меня — переживешь все, что угодно. Сколько этих служек нужно перебить, чтобы Астарион вспомнил о ней? Риллиан перестает их считать, все равно от умных слов всегда ноет голова, как когда-то давно-давно, а лица у всех одинаково удивлённые и тупые. Кажется, Астарион обещает им вечную жизнь, и волю, и свое покровительство, и любовь. Такое нежное, кровавое слово, по весу — вырванное из груди сердце, а на вкус… Риллиан задумчиво поджимает губы — был ли у любви когда-нибудь вкус. У его любви, хорошо, уточним. Надо поднять тяжёлые юбки и сесть на колени перед молчаливой статуей зануды. Астарион его обожает — ах, бог амбиций, бог, попрекающий других богов одним своим существом — он поддерживает искателей приключений и добрых самаритян, но также бандитов, тиранов и глав преступных организаций, ведь они все амбициозны донельзя. Рука у него щедра и ведёт любого желающего к цели, даже если она далека и неосуществима, так ведь интереснее, бог Декариос обожает тупиковые квесты и непроходимые лабиринты. А Риллиан вся сплошной тупиковый квест и непроходимый лабиринт — и он обязан ответить. Бога когда-то звали по-другому, у него заживо гнили руки, он мечтал умереть и больше никому не мешать. И как его звали тогда, Риллиан напрочь не вспомнит, хоть долбанись башкой об постамент и забрызгай все вонючей черной кровью, никакого толку. Но раз он не дал себе сгнить и стал богом, то наверное, можно у него попросить благословения. Ни то чтобы оно было сильно нужно. Ни то чтобы он хотел давать его Риллиан. Жрецы не запирают храм с вечера, только прикрывают двери, сторонясь ночной прохлады, так что Риллиан может свободно заходить, когда вздумается, сваливаться в углу, как куча тряпья — блестящего, дорогого тряпья — и молиться. Я хочу знать, какова его любовь на вкус, я хочу вспомнить, каково это, улыбаться своему отражению. Под руку суется наивно трёхцветная кошка, и Риллиан испуганно отталкивает от себя, напугав её тоже. Богу амбиций нравятся кошки и трессумы, от того в его храмах их пруд пруди, а Риллиан никак не привыкнет. Но по крайней мере их разорванные тушки бросать на пороге она привыкла — чем только не начнёшь развлекаться в свои бесчисленные сотни. Складывать черепа, выжигать другим клейма, примерять ожерелья — и расстраиваться, что она даже не знает, насколько хорошо они лежат на ее шее, завести болонку и сожрать ее от скуки, потом пуделя, потом вдохновенного мальчишку с волосами, как колосящаяся рожь, и красивым ртом, правда красивым, ей кажется, она никогда не видела настолько ровных жемчужных зубов. Он кого-то ей напоминал, пока так самозабвенно по-доброму улыбался в полумраке храма, предлагая ее проводить, ведь ночью опасно такой юной деве ходить в одиночку. Она даже позволила сопроводить ее украдкой несколько раз, ворча под нос ложь про сурового папеньку, который не позволяет ей выходить из дома, поэтому она ускользает по ночам и куда — в храм бога амбиций! — лишь бы помолиться. Ей хотелось, чтобы он прикоснулся первым — раз уж Астариона с ней здесь нет — целовал когтистые пальчики и холодные ладошки. Его труп потом лежал несколько дней в ее кровати с балдахином и нежными, белыми шторками, весь в воланах и кружевах, обескровленный и липкий. Риллиан трогала его остроскулое лицо и никак не могла избавиться от навязчивой мысли — да кто ты блять такой? Черепа ответа тоже не знают, Веллиот такой молчаливый и источенный, весь в трещинках, Риллиан засовывает ему пальцы в глазницы — Казадору бы тоже, если бы Астарион не избавился от него насовсем. Даже черепа не оставил потешить свое самолюбие или коллекцию своей любимой-любимой, певчей птички. Их имена она ещё помнит, но только потому что периодически напоминает себе, вот это Веллиот, с него все началось, тут пусто, тут должен быть Казадор, он был одержим своим хозяином и хотел стать им, здесь… Риллиан поглаживает свободное место. Здесь должен быть тот, кто не оставил ничего от Казадора и стал им… А тут окажусь я, если продолжу быть такой же одержимой. — И куда ты все время ходишь, моя дорогая птичка? — рука сжимает горло, он подкрадывается сзади неслышно даже для вампирского чутья, как призрак. Риллиан чувствует, как восторженно подпрыгивает в груди сердечко — высохшее и чёрное, как сухофрукт. Она захлопывает пыльную книгу на таком неродном дьявольском, Астарион, Астарион — отворачивается от своего маленького алтаря и бросается на его шею, обвивая ее тонкими ручками, хвост мажет по полу, но не шумно, утонув в тяжести ковра, но предательски бегает из стороны в сторону. — Я так по тебе соскучилась, полюби меня снова, — ворчит Риллиан, понимая, что нанизала его рубашку на свои когти. — Я и так люблю тебя, что за вздор, — Астарион щелкает её по носу, — но по-своему, не так, как тебе того хочется, да? Что читаешь? Не знал, что ты умеешь. Риллиан фыркает, мстительно дёрнув его за блестящий локон. Он снимает с себя ее руки и, толкнув бедром, садится рядом. Книга, в целом больше не имеет никакого значения, да и что там написано, Риллиан едва может разобрать — в аду она не росла, и языки всегда ей давались так себе. Разве что ругательства дроу ей все ещё нравятся, как они скользко катаются на языке, словно земля, которую сейчас сплюнут. Клыки жгут кожу в привычных местах — Астарион кусает и плечо, и шею, и мягкое под ребрами, где нет характерных выступов, и бедро изнутри, заставляя зажать его голову между. Астарион не придумывает ничего нового — все это когда-то придумал Веллиот, и крыс, и колодцы, и освежевания, замурованные клетки, распевных девочек с арфами и пышные ночные балы, превращающиеся в кровавые оргии, а отродьям позволено только смотреть. И бессмертие в лучах солнца. Но Риллиан заглядывает Астариону в глаза и видит силуэт себя, разметанный по белым подушкам. Ей не нравится смотреть, струны арфы рвутся под когтями на всех этих чертовых балах, но он заставит ее это делать снова, за каждого остролицего, светловолосого, мертвого мальчика в ее постели. Вот бы понять, что они пытаются доказать друг другу. А если мне не понравится то, что я увижу. Риллиан кусает его за ухо, круг дьявольской вязи прямо под её ладошкой так и не изглаживается со временем. От белья пахнет рожью и перьями, череп Веллиота ловит солнечный луч сквозь щель меж тяжёлых портьер. Астарион не позволит, а если узнает, точно ее выпорет, как вшивую дворовую девку, и не посмотрит, что она его любимица. Она поэтому и любимая, что можно сделать с ней все, что угодно, а после поцелуйно нежно уговорить впредь проказничать меньше — украшениями, безделушками, дорогими инструментами, модной одеждой, экзотическими зверушками, оторванным ухом. Риллиан чувствует вкус освещенной солнцем крови во рту.