Кровь — значит люблю тебя.

Смерть пришла нелепо и оскорбительно. Одна секунда — он смеялся над чем-то, сказанным Войдом, в следующую — его взгляд затуманился зелёной мглой, тело двинулось против воли, а в ушах зазвучал не его собственный, скрипучий смех. "Сущность". Она овладела Слайзом, вырвалась наружу и, не моргнув, обрушила на него свою немую ярость. Он даже не успел схватиться за топор. Падение в темноту было стремительным и унизительным. Когда сознание вернулось к нему у точки возрождения, первой эмоцией была даже не злость. Это было жгучее, детское унижение. Его, сильнейшего бойца на сервере, того, кого боялись, убили не в честном бою, а какой-то непонятной херью, сбоем в матрице. Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Месть требовалась немедленная, такая же нелепая и личная, как сама обида. На нижнем этаже у Войда было тесно. В углу, устроившись за грубо сколоченным столом, копошились несколько человек из Антипартии. Они что-то горячо, но негромко обсуждали, размечая карту спавна, их голоса были лишь фоновым гудением. Для Пакета и Емели их не существовало. Весь мир сузился до четырёх стен этой комнаты и тлеющей внутри него досады. Он повернулся к Емеле. Глаза за красными стёклами очков блеснули не яростью, а сконцентрированным озорством. — Слушай, а давай ему подожжём этаж. Совсем чуть-чуть, пока он отошёл, — его голос звучал нарочито беспечно. — Ты серьёзно? — спросила она, но в её глазах уже мелькнула искра. Не страх, а азарт. — Абсолютно. Ну что, со мной? — в самой глубине тона пряталась та самая, невысказанная обида. Ему был нужен не просто сообщник, а соучастиник. Емеля посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло понимание его настроения. Без тени сомнения, с лёгкой, почти весёлой улыбкой, она кивнула. — Давай. Пока он не вернулся. Это одно слово и этот короткий диалог стали для него большим, чем согласие. Это был заговор. Они наклонились над деревянным порогом. Он высек искру. Пламя лизнуло сухое дерево, начало жадно расползаться оранжевым языком. Они стояли и смотрели, как огонь пожирает доски. — Горит красиво, — сипло прошептал Пакет, давя смешок. — Как наш репутационный, — так же шёпотом парировала она, и их взгляды встретились в едином восторге от маленького преступления. Пока Войд не вернулся, они залили пламя водой, оставив после себя лишь чёрный, позорный нагар и стойкий запах палёного. Но веселье, как и тепло, быстро выветрилось. С исчезновением факелов дом начал леденеть. Емеля поёжилась, скрестив руки на груди. Пакет это заметил. Его мозг, искавший новые формы совместного занятия, выдал очередную идею. — Так холодно.. Ладно, новый план, — он объявил, и его взгляд стал сосредоточенным, деловитым. — Монополизируем факелы. Только красные. Пусть знает) Он указал на те факелы, что давали тёплый, алый свет — цвет его "клана", цвет опасности, цвет его очков и глаз. Они снова стали командой. Выдёргивали алые стержни из стен, передавали из рук в руки, сваливали в груду. В тесноте прохода между сундуками, потянувшись за очередным факелом, она оказалась перед ним, а он — сзади. Близость была внезапной и оглушительной. Он чувствовал тепло её спины через тонкую ткань, видел, как прядь её волос колышется от его дыхания. И тогда в нём, вспомнив её старую, невинную шутку о том, что в РДТ нет доминантных мужчин, что-то щёлкнуло. Вызов был принят. Его руки легли ей на талию не для поддержки. Он притянул её к себе, ощутив всем телом её форму. А потом начал. Медленное, едва уловимое покачивание, трение о неё. Это была проверка границ, маскирующаяся под шутку, ответ на её слова, вылившийся в немой, физический вопрос. Почувствуешь? Оттолкнёшь? Испугаешься? Его собственное сердце колотилось так, будто он бежал стометровку. За стеклами очков его взгляд был прикован к её затылку. Именно в этот момент из-за угла, ведущего в подсобку, появилась Глицин. Она остановилась, удивлённо подняв бровь. —А чем это вы тут таким… занимаетесь? — в её голосе звучало праздное, немного сонное любопытство. Пакет внутренне весь сжался в комок, но руки не отпустили. Паника на миг сменилась азартом — нужно было выкрутиться, спасти лицо, сохранить их общий мирок. И тогда Емеля, чуть смущённая, но не растерянная, нашла что сказать. Её голос прозвучал удивительно спокойно, почти обыденно: —Да так… Греемся. Холодно прост. Её ответ стал для него глотком воздуха. Ситуация была под контролем. Он позволил себе сиплый, нарочито глупый смешок прямо у неё за ухом. —Теплообмен. Эффективно, между прочим) Глицин фыркнула, что-то пробормотала про "странные методы" и, пожав плечами, удалилась обратно в подсобку. Её шаги затихли. Тишина, воцарившаяся после её ухода, была звонкой и плотной. Пакет всё ещё стоял, прижимаясь к Емеле, его дыхание было горячим и неровным. Она не вырывалась. Она… позволяла. Но позволение это было основано на непонимании, на доверчивости, и от этой мысли стыд скрутил ему желудок спазмой. Он резко, почти оттолкнувшись, разомкнул объятия и отступил на шаг. Холодный воздух ворвался в пространство между ними. —Ладно… хватит, наверное, греться, — пробормотал он, отвернувшись и делая вид, что с невероятным интересом изучает узор на рукояти своего топора. Емеля повернулась к нему. На её лице не было ни отвращения, ни страха — лишь лёгкая тень недоумения, будто её резко разбудили. Она потёрла запястье. — Факелы-то так и не вернули, — заметила она, и её обыденный тон вернул мир в привычное русло. — И не будем, — отрезал Пакет, снова обретая почву под ногами в роли зачинщика. — Пусть мёрзнет. Надоело тут если честно.. Когда Войд вернулся окончательно и в доме стало скучно от отсутствия новой цели, Пакет почувствовал, как назревает следующая идея. Ему нужно было увести её отсюда. В место, где не будет случайных глаз, где тишина будет принадлежать только им. — Слууушай, — начал он, растягивая слово, — а я кстати стал тут владельцем одного здания. Ну, всего лишь. У спавна который. Её глаза округлились от искреннего удивления. — Ого… И как тебе это удалось? — Да так, стечение обстоятельств, — отмахнулся он. — Давай проведу экскурсию и расскажу, хули. Всё равно скучновато здесь. Емеля улыбнулась, кивнула. — Го, пошли. — Садись на меня, донесу быстрее. Он присел, позволив ей взобраться себе на плечи. Её незначительная тяжесть была приятной. Пока они двигались через спавн к деревянному мосту, ведущему к его владениям, он чувствовал, как внутри разгорается странное, тёплое волнение. Ему хотелось говорить и делиться. Раскрывать двери в свои тайники. Он присел, позволив ей взобраться себе на плечи. Её незначительная тяжесть была приятной. — Не замёрзла? — спросил Пакет, глядя прямо перед собой на тропинку. — Нормально, — отозвалась Емеля сверху. — С монтажом там как, не горишь? Как заявка на Кор? — пошутил он, чувствуя, как внутри разгорается странное, тёплое волнение. — Да вроде… Идею одну продумываю, с атмосферой, — её голос прозвучал задумчиво прямо над его головой. — О, серьёзно? Расскажи. — Наверное потом, может… — она не договорила, но он почувствовал, как она слегка покачала ногой. — Кстати, мы уже здесь. Всё это время его пальцы в кармане плаща перебирали стебель одной-единственной красной розы. Бордель снаружи казался спящим, невзрачным. Он провёл её через главный вход, мимо пустующего зала, вниз по узкой винтовой лестнице. Воздух сменился — теперь пахло старым деревом, воском и сухой пылью, а не сыростью и плесенью. Это было его царство. В длинном коридоре с разноцветными дверьми он остановился у той, что была выкрашена в цвет запёкшейся крови. — Вот самое интересное, — сказал он и толкнул дверь, пропуская её вперёд. Красная комната встретила их. Бархат на стенах поглощал звук. Шахматный пол блестел под светом факела, который она, войдя, машинально воткнула в железный держатель у кровати. Воздух был неподвижным и густым. Емеля медленно сделала круг, её пальцы скользнули по холодному, отполированному звену цепи, свисавшей с балки над широкой кроватью из тёмного дуба. Она повернулась к нему. В её глазах не было страха — лишь сфокусированное любопытство, то самое, с которым она соглашалась на поджог. Он протянул ей розу. Емеля взяла её, и на её ладони алый цветок выглядел инородным и.. прекрасным. Она положила его рядом с факелом. Пакет закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка невозврата. Он подошёл к ней, и тишина стала звенящей. Он смотрел на неё. Не просто смотрел — изучал, впитывал, будто пытался сохранить в памяти каждую ресницу, каждую частичку, каждый изгиб губ. Его взгляд был тяжёлым, почти физическим. Со стороны это можно было бы счесть взглядом маньяка. Но в этой одержимости не было ничего, кроме доведённой до абсолюта, искажённой любви. Он волновался, что она увидит в этом именно маньяка и испугается. Но остановиться уже не мог. — Ты мне доверяешь? И точно ли?.. — его голос был лишён каких-либо интонаций, это был голый, обнажённый вопрос, на который уже нельзя было ответить шуткой. Она замерла на мгновение, затем выдохнула. Её ответ был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Да… — Не боишься? — спросил он шёпотом, и в нём не было угрозы, только леденящая искренность. Она молча покачала головой. Это слово стало для него разрешением на всё. Его движения, всегда такие стремительные в бою, теперь были медленными, обдуманными, почти ритуальными. Он взял её запястья, почувствовал под пальцами пульс, и аккуратно, но туго прикрепил их к цепям. Когда он отступил, чтобы взять топор, его руки чуть заметно дрожали. Не от страха или неуверенности — от колоссального внутреннего напряжения, от сдерживаемой бури чувств, рвущихся наружу. Он поднял топор. Лезвие поймало отблеск красного факела и на миг вспыхнуло, как раскалённое. Он поднёс его к её коже у плеча. Сначала просто холод металла, леденящее прикосновение. Потом — нарастающее, неумолимое давление. — Я не причиню тебе того, чего ты не захочешь, — прошептал он, и его голос сорвался, выдав всё то напряжение, что скрывалось за маской контроля. — Но ты должна понять. Должна увидеть… какого это. Я покажу тебе единственную правду, которую стоит давать. Единственное обещание, которое имеет вес. Лезвие двинулось. Это не было ударом. Это был медленный, чёткий разрез. Художник, выводящий первую линию на холсте. Кожа расступилась с едва слышным звуком, и на поверхности выступила тонкая, алая черта. Капля крови зародилась, набухла, отяжелела и скатилась по её руке тёплым, липким путём. Емеля резко вдохнула, её пальцы вцепились в цепи. Она зажмурилась и отвернула лицо. — Видишь?.. — его шёпот был горячим и густым, как дым. — Вот она… Самая честная краска. Второй разрез, на предплечье, был чуть глубже. Она невольно вскрикнула, но тут же подавила стон, превратив его в сдавленный, дрожащий выдох. Она бессильно смотрела ему в глаза. Пакет наблюдал, заворожённый. Его собственное дыхание стало рваным, прерывистым. В этом акте не было ни капли злобы. Была лишь.. нежность. Он опустил топор. Лезвие с глухим стуком коснулось шахматного пола. Его взгляд не отрывался от свежих, алых меток на её коже. Они сияли в свете факела, казались ему самыми честными и прекрасными вещами, которые он когда-либо создавал. Медленно, почти в трансе, он приблизился. Его лицо оказалось в сантиметре от её раны. Он чувствовал исходящее от неё тепло, влажность крови, её запах. Его губы почти коснулись края пореза. Дыхание обжигало повреждённую кожу. Порыв был почти физическим, непреодолимым — прикоснуться, запечатать эту клятву поцелуем прямо на ране, вкусить доказательство своей любви, стереть грань между болью и лаской. Он замер, его тело напряглось от сдержанного импульса. Это был бы уже не символ, а поглощение. Он отпрянул на волосок, в глазах, скрытых стеклами, мелькнула мучительная борьба. И тогда, глядя на её лицо, на сомкнутые ресницы, на губы, слегка приоткрытые от учащённого дыхания, на абсолютное, доверчивое принятие, — он прошептал. — Кровь… — Пакет сделал паузу, дав слову повиснуть в звенящей тишине и затем, уже громче, подчёркивая каждое слово с одержимой нежностью: — …значит люблю тебя. Свет красного факела мигнул в последний раз, будто сделав глубокий вдох, и погас. Комната погрузилась в абсолютную, совершенную тьму. В ней не было ничего. Только звук их дыхания. Только запах крови, пыли и розы. Только они вдвоём. В темноте её голос прозвучал тихо. — Пакет… Он ничего не ответил. Только положил ладонь на её горящую кожу, поверх новой раны, запечатывая клятву.