Часть 1

             Танька саму себя обманывать не умеет.       Казалось бы — словом владеет искусно, обводит вокруг пальца даже самых опытных в этом деле, — хватка по-настоящему волчья, даром что через кинжал не перекидывается, — и изворотливо приспосабливается, обходными путями подбираясь, убаюкивая внимание, в один миг впивается в кусок полакомее, — где только прятала такие способности тихая и покладистая школьница? — а настоящую выгоду не упустит и оппонента оставит ни с чем — истинная дочь своего отца.       Только с собой подобное не работает — Танька без устали анализирует и улавливает самое малое изменение в поведении и голосе, эмпатию приручает и превращает в дополнительный инструмент, с охотничьей лёгкостью считывает пошатнувшуюся уверенность и малейшее колебание — Танька к плаванью с крупными акулами приученная с детства, но собственную силу начала использовать лишь с появлением цели — ведьмачество открывает новые горизонты.       Но умение проникнуть под чужую кожу приносит свои сложности — с собственным естеством Танька безукоризненно честна и от личных проблем не бегает, а встречает их хладнокровным принятием, — она не умеет себя уговаривать на меньшее, переубеждать или просить подождать, она внутренние конфликты решает или принимает такими, какие они есть: «продюсирование» ведьмы-звезды и жизнь в её тени? — их цель общая и автономность Таньки неоспорима; постоянные ссоры с толкиенутым, которые грозились превратиться в затяжную ненависть? — пусть лучше они перетекут в то, чем сейчас являются; боязнь инсталляции и превращения в свою же компьютерную копию? — не навредит же она сама себе; злое желание похудеть, чтобы острым языкам невозможно было её задеть? — она сама ужалит любого больнее.       Может поэтому сейчас возникшая ситуация не ударяет по ней так сильно, как могла бы — каждая её составляющая принималась постепенно, кусочек за кусочком собираясь в пазл-картинку, прямой взгляд на которую, конечно, вызывает тоскливую горечь невозможности и непонимание — когда это свернуло не туда? — но всё же не вгоняет в отчаяние.       Возможно, если бы Танька была совсем из другого теста, она иначе восприняла бы факт своей привязанности к человеку, — и не человеку даже, — без имени и возраста.       Возможно, в другой ситуации это было бы ударом — симпатия к вожаку стаи наднепрянских оборотней.       И возможно, Танька всё же чуть-чуть обманывает себя, смягчая определения своих чувств до безопасного уровня — и пусть.       Она точно не помнит, когда это начало приобретать ощутимые формы — в фоновом режиме существовало ещё словно бы с самого первого их пересечения, когда майор, — а на тот момент ещё майор, — жёсткой рукой обрубил нити её наивности и доверия к людям в форме, — и металлическая дверь в камеру закрылась с громогласным лязгом, и по длинному коридору смолк отзвук его тихих шагов, и Танька, бесполезная, оглушенная осознанием, с ведьмачьей кровью по венам, но ещё без проснувшегося дара, стояла посреди бетонной коробки и понимала, что никто их не спасет из когтей этого оборотня.       Никто, кроме него самого — первого, кто помог им тогда по своей инициативе, без таинственных голосов, без надежды искупить вину, без обязательств и ответных благодарностей — ослушался приказа двух ро́жденных, хотя не обязан был и мог дорого заплатить за перебежничество, — это Танька поняла уже потом, когда они пересеклись во второй раз, в третий и пятый, когда она сама ощутила, на что способен дуэт двух разгневанных ведьм, — и вытащил из ловушки… в которую загнал своими же руками — их взаимодействие всегда было основано на контрасте.       И когда он заслонил её собой от выстрела, и словил предназначенную ей пулю в собственный бок, — говорил же, ведьме время на колдовство нужно, а кто защитит тебя, пока заговор читаешь? — а затем в своей невозможно-вальяжной форме потребовал равную долю от прибыли, заглядывая ей в глаза с веселой насмешкой, заранее зная, какой ураган он поднимает своими словами, и словно наслаждаясь этой её пылкостью и умением спорить.       Танька тогда, наплевав на чужие взгляды, едва ли закончившуюся потасовку, собственную выстраиваемую статусность и репутацию, повисла у него на крепкой шее, разливаясь благодарностью, и на одно долгое-долгое мгновение затихла, дыша диким лесом и его кровью, принимая подарок — снова спасённую жизнь.       И сильная рука, прижимающая её в ответном объятии, потом всплывала в мутных мыслях перед сном — может, с этого всё началось?       Или позже? — когда Танька, ведомая то ли вредностью, то ли всё-таки предусмотрительностью, с неприятным осадком обмана и опасением повторения инцидента с компьютером, поднимала поисковые базы данных, перебирая стопки чужого прошлого с пустыми именами — инсталляция всё же пошла на пользу и у неё на рабочем столе появился невзрачный, — такой же безымянный, как и тот, о ком Танька искала информацию, — файл с одной заполненной страницей — адрес, телефон, место работы, неправильная дата рождения, ненастоящая фамилия, крохотный скан фотографии с какого-то документа — ничтожная капля, на которую она потратила два вечера.       Или может всё началось, когда Танька, сжимая пластиковый ободок до хруста и заклеив камеру от собственной компьютерной копии, впервые подсмотрела за ним через зеркало? — для дела, конечно же, и исключительно отчаявшись: Ирке помочь стать настоящим оборотнем нужно было всеми доступными способами, — да только Танька себя дурачить не умеет даже полуправдой: заранее ведь понимала, что использует своё колдовство в личных целях — неспокойно ей от волчьей тоски в жёстких глазах, недомолвок и отчаянной попытки переубедить их ввязываться в его дела с соколами, — и как же тогда болезненно-резкой нежностью защемило ей сердце, когда зеркальная гладь показала тесный кабинет с крашеными стенами и устало склонённые к письменному столу крепкие плечи, затянутые в форменный китель.       Или позднее, когда они вместе, — снова, снова вместе! — спасали потерявшегося здухача и целый мир от возвращения Дикой Охоты своей маленькой компанией, словно никому больше нет никакого дела до происходящих кошмаров, — Вовкулака тогда выследил их и успел, как всегда, вовремя, вырывая из рук разгневанной рыночной толпы, а Танька, — с отпечатком прошлой-параллельной жизни, когда на неравные браки смотрели сквозь пальцы, — позабыла о своей язвительности, не поднимая к нему глаз, сквозь фоновый шум УАЗика вскользь задевала чуждые мысли о том, что в её одинокой истории графини Татьяны так не хватало советника и друга семьи, готового встать на её сторону, оттолкнуть всех претендентов на осиротевшую руку и доставшееся наследство, и, быть может, самому предложить замужество, чтобы обезопасить… Вздор! — неужели всё это началось именно тогда?       Ответа Танька отыскать не может, слишком уж много было этих крохотных пересечений, которые сцеплялись друг с другом плотным узором, — и в зимнюю пору на суженого она гадала с завидным упорством, но ничего кроме жёлтых глаз разглядеть не могла; и даже танцевала в расшитой рубахе на кладбище в полночь она под его присмотром, — пока Ирка восстанавливалась после встречи со своим мертвяком, — добравшись до места ритуала на знакомом уже милицейском УАЗике, на переднем сидении зябко поводя плечами — шутка ли, пляски на могилах? — и усиленно храбрилась, потому что Вовкулака за рулём бросал на неё взгляды обеспокоенные, но по-настоящему выдохнула только когда он неловкой рукой сжал её дрожащую ладонь; и позже, когда Танька за спящей Иркой в комнате осталась присматривать, Вовкулака же на пороге их и охранял в волчьем обличии, — сам вызвался! — насмешливо сверкая янтарными глазами на её тщетные попытки не провалиться в сон после предыдущей беспокойной ночи.       А уж на сколько таких переплетений дробится их расследование таинственного прошлого бывшей и нынешней наднепрянских ведьм-хозяек? — всего и не упомнить… И снова попытка обмануть саму себя: каждый их обмен колкостями, каждый долгий взгляд и ничего не означающее прикосновение, которых не избежать, если жить в одном доме и работать над общим делом, — всё это отпечатывается у Таньки в голове восковым оттиском и волнует сознание каждый раз, когда выключается свет и по углам сгущаются мысли.       Откуда это всё взялось? — она честно и бесстрашно анализирует то, о чём даже самой себе стыдно признаться: Танька — единственный ребенок, у неё семья полноценная, родительского внимания хватает, а отец — занятой, но заботливый и любящий, хоть иногда и строгий излишне, необходимости в фигуре сильного и умного взрослого у неё нет, зато характер — пылкий и независимый, а желание получать защиту и наставничество угасло, так и не появившись в её жизни, — так уж пришлось, — Танька всё решает сама и отсиживаться в стороне не умеет, хладнокровно вступает в конфликты с теми, с кем не сравнялась ещё по статусу и возрасту, — может, всё дело в этом? — он единственный говорит с ней на равных, оценивает по делам и рассуждениям, не оглядывается на её отца, как бизнесмен Иващенко, и не делает скидку на несовершеннолетие, — только иногда шутливо или обеспокоенно сбивает спесь с заигравшейся ведьмочки.       А Танька за последний год перестала ощущать себя на свой возраст, — не так, как это случается у обычных подростков с их желанием повзрослеть и доказать обществу свою важность, нет, — а по-настоящему, словно с силой ей достался опыт целой прожитой жизни бывшей хозяйки дара, приумножающийся с каждым прожитым днём, с каждой пережитой битвой, — и с Вовкулакой Танька легко сталкивается, пылко спорит, весело возвращает его же колючки, рассудительно соглашается и предлагает свои идеи, — будто и не чувствует между ними бездны тех лет, точного количества которых она даже сосчитать не может.       И всё наблюдает за ним искоса, мимолётно, склонив голову низко, — прямой взгляд оборотень ощущает кожей, попадалась уже, — и отделяет части от того единого образа, который крепкой нитью вшит ей в сознание: хищный прищур медовых глаз под хмурым разлётом бровей, и расплёсканная по твёрдой линии челюсти небрежная щетина, росчерк рваного шрама на шее, одного из многих, застарелых и совсем свежих, таких заметных на смуглой коже, и волосы жёсткие, точно пеплом присыпанные, и этот насмешливый изгиб тонких губ, и отпечаток невыносимой усталости на нестаром ещё лице…       Приворожил её волчара, без ведьмачьей силы и зелья приворожил! да так крепко, что самой тоскливо взвыть впору.       Рассказать бы Ирке — подруга выслушает с внимательным лицом, безмолвно позволит высказаться, согласно покивает головой на всё её доводы, — ну да, Вовкулака действительно взрослый и опытный вожак, и глаза у него интересные, — сочувственно вздохнёт, — у самой в избранниках то дух-убийца, то богатырь, то дракон ирийский, — а затем опустит взгляд и несчастным голосом скажет: — Тань, ну ты чего? Ты же такая умная, сама всё понимаешь. Ты ведь не серьёзно, да? — а она бы и рада несерьёзно, она ведь умная и правда всё понимает: это же Ментовский Вовкулака, язвительный и жестокий оборотень с неизвестным и ничего не означающим именем — он менял их бесчисленное количество раз, перестав запоминать, — и с прошлым ещё более таинственным, чем Иркино — куда исчез его брат? что случилось с супругой, матерью молодых вовкулак? лет-то ему хотя бы сколько? и почему так явственен на нём отпечаток горя? — Танька не знает ничего.       И он ни жестом, ни словом лишнего себе не позволял никогда, — как бы ей не мечталось разглядеть двусмысленность, — только стоял за их юными спинами старшим товарищем, отчитывал за глупости хриплым голосом, срывающимся на клокочущее рычание, бросался в бой плечом к плечу, — и если бы он мог, если бы не критичность ситуаций, если бы не злая предначертанность, нависшая над этой троицей, отодвинул бы их в сторону, принимая весь удар на себя, — и лишь иногда, забавляясь и отвлекаясь от тех проблем, которые неотступно следуют за ними шаг в шаг, Вовкулака сталкивается с Танькой в словесной перепалке, и клыкасто усмехается на её пылкое желание доказать свою правоту, — не знал бы наверняка, подумал бы, что она тоже из волчьих — больно волевая и норовистая, порой мельком напоминает ему то собственную мать, в те времена давнишние, когда молодая воительница водила стаю наднепрянских оборотней за собой, а то и вовсе ту, с кем когда-то он сам надумал создать свою… Нет, в эту сторону всегда вспоминать-размышлять опасно, а уж здесь и сейчас — тем более.       И Таньке тоже из головы всё выбросить следует, — погрезила перед сном о своём, о девичьем, когда жар мыслей в голове разгорается так, что на утро самой стыдно — и хватит.       Всё-таки Вовкулака — совсем не тот, о ком следует шептаться с подруженькой, и не тот, к кому стоит доверчиво тянуться всем естеством, как тянется металлическая стружка к большому магниту; не из-за него трепетать должно её нежное сердце, не с ним ей сталкиваться так, что колючие искры летят во все стороны.       Танька ведь теперь полноправная ведьма — в дни минувшего прошлого её бы старшая родня в понёву укутала, признавая совсем взрослой, — и в свете купальских костров она входит в истинную колдовскую силу; сегодня шабаш — в её честь, в её праздник: Таньке на прошлый день рождения был подарок — дар от Ольги Вадимовны, на Купалу же нынче — ведьмино совершеннолетие, совсем не такое, как было у Ирки: ведьму-хозяйку в русалью неделю вся нечисть опасалась, природные духи боязливо угодничали, лишний раз под горячую руку стараясь не попадаться, — сегодня же им разгулье и свобода, пока не кончится такая короткая ночь, — и даже сама Ирка до сих пор пропадала в Шотландии, — дорвалась, вырвалась со своих же земель, на кельтские празднования у местных ведьм осталась и всё рассказывала о каком-то рыжеволосом и веснушчатом парнишке с больно знакомой змеиной усмешкой, — точно давая полную волю наднепрянскому шабашу.       И приглашающе тянут холодные ладони мавки, ударяют босыми пятками в щедрую землю, утягивают в быстрый хоровод с межевичками и луговиками; и увлекают за собой на качели простоволосые русалки, невесомо плещутся в тёмной воде и вскидывают игривый хохот в звёздное небо, врассыпную разбегаясь от коварного красавца-перелесника; и даже ро́бленные ненадолго сбрасывают привычные маски, нечёткими тенями взлетают над костром поодиночке и парами — друг с другом и с молодыми вовкулаками, — затягивают многоголосые песни, и вплетают тугие стебли трав в обереги, — те, впитав в себя дикую силу древнего праздника, будут служить долго.       А Танька у реки плетёт венок — двенадцать трав с двенадцати полян, росой умытые: нежный любисток, непокорный тысячелистник, надежный зверобой, защитная полынь и Иван-да-Марья — символ запретной и такой неправильной любви …       Но даже из неё в самом начале лета на лесных опушках распускаются цветы.       Я на зорюшке тёмной, —             первый цвет собирала,                   Ой, в венок вплетала,                         милого… ожидала, —       песня о надежде, о ласковом обращении к судьбе у Таньки срывается на тоскливый шёпот — знает ведь, о ком сердце томится.       Из их союза мог бы получится борец — вечная борьба, — волчий аконит, ведьмин цветок, ядовитый, но манящий, — если бы время другое было, если бы она старше была, если бы в нём осталось что-то на выжженном пепелище прошлого.       Если бы он на неё хоть раз посмотрел по-настоящему.       Танька медленно входит в воду, — речное дно обволакивает стопы песком, щекочет роголистник щиколотки, подол простой сорочки темнеет, намокая, — и разглядывает тугой узор венка неуверенно: ей бы по-хорошему отнести его к кострам и надеть на короткостриженную мальчишескую макушку, они же с Богданом вроде… — в том-то и дело, что вроде! — ведьма перед собой должна быть честной, особенно в купальскую ночь: их взаимная неприязнь должна была переродиться либо в затяжную ненависть, мешая общему делу, либо в то, чем она сейчас стала — неловким подобием на отношения, в которых они оба ждут только одного — их конца, — и Танька решительно опускает широкое кольцо плетёных трав в спокойную воду реки.       Ты, венок мой ладный, —             к тому берегу плыви,                   Ой, как есть расскажи,                         и… милого покажи, —       выводит она тихо и отступает обратно, боязливо и с горькой надеждой глядя в речную муть, — можно сколько угодно прятать настоящие чувства за безопасной привязанностью и банальным уважением, — всё же в таком признаться и самой себе страшно, — но ведьма она, или кто? что моё — то моё, — и кусты за спиной отвечают ей шелестом, слишком громким, чтобы быть ветром, но слишком тихим, чтобы скрывать в себе человека, — Танька обостренными в сражениях инстинктами набрасывает на себя морок раньше, чем успевает подумать, и шагает прочь от воды.       А к реке выходит волк — мощный серо-седой вожак мягко ступает сильными лапами, внимательными звериными глазами осматривает берег, — и не остаётся сомнений, замечает он и рассыпанные стебли нездешних цветов, и плавно качающийся на волнах одинокий венок, и следы босых девичьих ног на песке, и только Таньку, — застывшую, ошеломлённую, напряжённо удерживающую отвод глаз, — огибает взглядом, — а затем весь его облик подёргивается дымкой, оплавляется, как нагретый воск, преображаясь, и вот уже крепкий мужчина в льняной рубахе опускается на смятую траву.       Нельзя недооценивать ведьмино слово в ночь наивысшей колдовской силы.       Это ей подарок, — подарок ли? — от купальской магии и собственного дара, — слишком уж много Танька пережила за этот год, слишком жутко становится, стоит только задуматься покрепче и вспомнить: нападение старших ведьм с их ро́бленными, нички в офисе Иващенко, битва на Хортице, чужая-параллельная жизнь в колдовском квесте и нападение Дикой Охоты, появление убийцы-Спиридона и драконов, разборки с чертями, с мертвяками, с обезумевшей нечистью и целым новым миром, Змеевы Пещеры и страшное сражение с Мёртвым Лесом, — и стежками под ноги оборотню легла дорога к ней.       И на секунду, на один крошечный, сладко-обманчивый миг, можно даже поверить, что он действительно искал её. Сам.       Скрытая пологом невидимости, с разболевшимся от печали сердцем, Танька не может удержаться, — ей бы не мешать чужому одиночеству, выдать своё присутствие пока не поздно или незаметной уйти обратно, к кострам и танцам, — но вместо этого она, босоногая и простоволосая, беззвучно шагает ближе.       От Вовкулаки отчётливо веет древними чарами и опытом прожитых лет, и даже в людском облике на нём отпечатывается волчья сила и такая же звериная тоска, — дразнящей безнаказанностью кружит голову, и Танька, едва дыша, как завороженная, вглядывается в отражённые на его усталом лице события последнего года, совсем такие же, как у неё самой, — ложью будет сказать, что оттиск недосягаемости, жёсткости и мрачности не притягивает её, заблудившуюся взглядом в бледных росчерках шрамов на смуглой коже в распахнутом вороте рубахи, — и ей ничего не стоит приблизится так близко, как никогда ранее, разглядывая неизменно хищные, глядящие прямо сквозь неё, янтарные глаза.       Она ведь настоящая ведьма — наглая, коварная и недобрая. И у неё колдовское совершеннолетие. Ей можно.       Можно так стоять, незамеченной и вольной жадно впитывать каждую линию в свете яркой купальской ночи.       И можно напоследок своими дрожащими губами мазнуть по его губам, сухим и горячим — дуновение ветра.       И тут же исчезнуть — точно змеица скользнула в высокую траву.       Праздник безрассудства и свободы её не выдаст.              Ментовский Вовкулака по-волчьи шумно вдыхает гудящий от душистости ночной летний воздух, — в него настойчивой нитью вплетается знакомый девичий запах: пьянящая липа её волос и терпкая сладость кожи.       Глупо и самонадеянно пытаться обмануть оборотня мороком.       — Ну, ведьма…       и из воды Вовкулака поднимает прибившийся обратно к этому берегу венок.