Оставит позади незавершённую могилу.

Удар пришёлся на уровне печени. Тело жгло, как жарят мясо диких животных на костре, как жгут волосы феном при неосторожном использовании, как плавится чувство собственного достоинства. Тёмный Лорд нехотя открывает глаза. Пелена злости туманит не только зрение—разум задевает тоже. Бьёт по гордости, заставляет шевелить не двигающимися ногами, собирает воедино раздробленные кости, лечит ссадины и осколки поломанной души. От него избавились, как обычно отрекаются от ненужных вещей, занимающих слишком много места. Уничтожили, будто не он держал в страхе мир безграничного интернета. Словно на его месте был кто-то другой. Кто-то, кого тоже запомнили, как тёмного лорда. Трава щекочет щёки, касается оголённых частей тела, оказывается грубо зажата сильной хваткой пальцев. Насекомые копошатся в ногах, ползают по шее, норовят пробраться под сохранившие вид тряпки некогда стильного костюма. Лорду мерзко от касаний их крошечных тел. Углубление в земле под юношей походило на могилу—незаконченную, брошенную на пол пути. Некому было добить его, кроме холодных ночей и странной пустоты внутри, перемешанной с ненавистью, болью от предательства. Ему привычно чувствовать слишком много. Свойственно с жаром и воодушевлением делится своими планами, следом переключаться на мысли. Знать, что его слушают. С полу-улыбкой на губах, с нескрываемым интересом погружаясь в речи, вести которые всегда вызывался тёмный лорд. Он позволял себе слабость, оголяя потаённое внутри себя одному единственному, кого когда-то считал лучшим другом. Сейчас, валяясь трупом, отброшенным мощным взрывом, душа его была пуста. И не было в ней больше ни ярко горящего племени, ни остатков былых чувств. Его одолели, оставили разлагаться где-то у чёрта на рогах. Проиграл он ребёнку, ещё совсем мальчишке, едва ли способному нести ответственность за все свои поступки. Ненависть кровью по венам растекается, приливает к лицу, придавая тому оттенок жизни, ручьём из тонких сосудов бежит по рукам, перетекает в ноги, заставляя почувствовать себя кем-то большим, чем сломанная статуя. Некоторым необходимо быть поломанными—это делает их произведением искусства, выделяя из толпы обыденных скульптур, отличающихся зримой полноценностью. Избранный и правда имени своему соответствовал. Во всём был един и неповторим. Стал первым, кому лорд по-настоящему доверял, сумел пробудить в нём любовь к разрушениям. Был рядом всегда, разделял приключения. Отстранённый на вид, но открыт при общении. Умом не блистал, но силён был в сражениях. Физической боли далеко до душевной—та ощущается лезвием ножа по сердцу, пуская тонкие струи крови. И лечат её не пластырями, не бинтами вокруг ушибов и даже не поцелуями в лоб. Не умрёшь ты от вывернутых наизнанку чувств, и кровь эта—липкое смятение с отчаянием вперемешку, не избавит тебя от эмоциональных терзаний. Избранный оставляет после себя полу-разрушенные здания, бездыханные тела и напоминание о своём величии. Дарку же, по дружбе старой, дарит разворошённую в клочья душу и незаконченную могилу без каменной плиты над головой с надписью «память о погибшем в неравном бою.» Глаза устали пялится в небо. Казалось, если закроешь их—провалишься под землю. Туда, где, собственно, его ожидают с распростёртыми объятиями уже давным-давно за всё содеянное и планирующиеся. Тело пробивает озноб—он успел окоченеть до мозга костей. На небе сгущаются сумерки, разливаясь вином по голубой глади. И Дарк встанет, как противно бы не хрустели кости, как раздражающе не падали бы на лицо распущенные волосы, (о резинке забыть можно, только дым от взрыва её и видел.) Научит рыжего мальчишку уважать старших, огребёт и избранный за подлость, за импульсивность излишнюю, ведь не так положено обходится с друзьями.