Глава Десятая. Беллатриса Лестрейндж и Гермиона Грейнджер

Беллатриса Лестрейндж и Гермиона Грейнджер (Беллмиона): Любовь как акт взаимного уничтожения и созидания, или Самая опасная игра в кошки-мышки, где роли постоянно меняются. Вершина айсберга: Абсолютная тьма и пылающий свет. Самая безжалостная, фанатичная служительница Тьмы и самая принципиальная, несгибаемая умница своего поколения. Их противостояние в Малфой-мэнор — это уже готовая основа для эпической, готической одержимости. История о притяжении противоположностей, доведённом до абсурда и опасности. О том, как ненависть может перерасти в болезненное восхищение, а пытка — в извращённую форму интимности. Для любителей острейших драматургических конфликтов и психологических бездн. Под водой (где вместо воды — засохшая кровь, прах и запах сожжённой плоти): Прежде чем говорить о «страсти», вытрем розовые очки о суровую ткань канона. Беллатриса пытала Гермиону. Не метафорически. Не словесно. Физически, с помощью ножа и заклинаний. Она наслаждалась её болью, издевалась, оставила на её руке на всю жизнь шрам со словом «грязнокровка». Это история не просто врагах. Это палач и жертва. Между ними лежит пропасть, заполненная реальным, физическим и психологическим насилием. База? Это не база. Это поле битвы с массовым захоронением. Фанаты, строящие на этом роман, занимаются чем-то сродни возведению замка на вулкане, который только что уничтожил предыдущий город. Глубины (где в зеркальных осколках кривого смеха Беллатрисы отражается не лицо Гермионы, а её самая тёмная возможность): Динамика «Мастер и его самое сложное творение». В извращённом фаноне притяжение строится не на любви, а на гипертрофированном интересе мастера к материалу. Беллатриса, видевшая в Гермионе лишь «грязнокровную мразь», внезапно обнаруживает в ней нечто невероятное: несгибаемую волю. Для фанатика, чья жизнь построена на поклонении силе (Волан-де-Морту), такая воля, проявленная врагом, — предмет шокирующего, болезненного восхищения. Она хочет не любить Гермиону, а владеть её волей, сломать её дух до конца, превратить в свой самый ценный трофей. А Гермиона, в кошмарных фантазиях авторов, может обнаружить в этом противостоянии вызов всему своему существу: победить нельзя, сдаться невозможно. Остаётся только понять. И в этом понимании родится что-то чудовищное. Что она в ней найдёт (со стороны Беллатрисы в этом адском сне)? Идеального противника. Гермиона — антитезис всему, во что верит Беллатриса, но воплощённый не в слабом существе, а в сильном, умном, опасном. Это делает её идеальным объектом для одержимости. Любить её — кощунство. Ненавидеть — слишком просто. Остаётся только быть поглощённой ею, как поглощена Беллатриса Волан-де-Мортом. Гермиона становится её личным, живым крестом, на котором она может распинать себя снова и снова. Что она в ней найдёт (со стороны Гермионы в этой психологической провокации)? Тень своей силы. Беллатриса — это сила, обращённая во зло. Сила воли, сила магии, сила убеждённости — всё то, что есть и у Гермионы, но поставленное на службу тьме. Смотреть на Беллатрису для Гермионы — всё равно что смотреть в кривое зеркало, показывающее, кем она могла бы стать, если бы её ум, её целеустремлённость, её готовность идти до конца были отравлены ненавистью и фанатизмом. Это одновременно отталкивает и гипнотизирует. Понять Беллатрису — значит обезвредить её внутри себя. Травма как единственная форма близости. Пытка в Малфой-мэнор — акт невероятной, извращённой интимности. Беллатриса видела Гермиону в её самом бессильном, уязвимом, униженном состоянии. Она оставила на ней неизгладимый след. Такая связь — через боль и унижение — сшивает их навеки, но швами из колючей проволоки. Они становятся частью кошмара друг друга. Иногда, в самой тёмной фантазии, единственный способ пережить травму — присвоить её источник, превратить палача в часть себя, чтобы обезвредить. Дно (где лежит подписанный договор с дьяволом и пустой флакон от зелья забвения): Почему этот, самый морально сомнительный и опасный шип, находит свою нишу и своих талантливых авторов? Исследование пределов тьмы и воли. Это шип для смельчаков, которых интересует не романтика, а психологический триллер на грани хоррора. Как далеко можно зайти в оправдании неоправданного? Как может выглядеть «любовь», рождённая в аду? Это вызов читателю и автору одновременно. Архетип Раненого Целителя в самом извращённом виде. Гермиона, исцеляющая (или пытающаяся исцелить) самого своего мучителя, — это крайняя форма комплекса спасателя. Это фантазия о такой силе духа и милосердия, что её хватит даже на абсолютное зло. Это мечта о последней, самой невозможной победе добра: не уничтожить зло, а преобразовать его. Феминистский гротеск. В странном смысле, это история о двух самых могущественных женщинах в своём лагере, столкнувшихся лбами. Их противостояние выходит за рамки войны, становясь личной битвой амбиций, интеллекта и магии. В фаноне это может перерасти в признание силы другой, пусть и ненавистной. А теперь, зажмуримся и шагнём в бездну: Почему этот ядерный реактор не просто взорвётся, а начнёт вырабатывать энергию? (Предупреждение: сценарий возможен только в альтернативных вселенных, обычно с элементами манипуляции со временем, безумием или магией). Беллатриса до Азкабана. Встреча юной, ещё не сломленной тюрьмой и фанатизмом Беллатрисы и попаданки Гермионы из будущего. Здесь Беллатриса — блестящая, амбициозная, циничная волшебница, а не монстр. Гермиона может стать для неё интеллектуальным вызовом, человеком из мира, где её идеи потерпели крах. Это история не об исцелении, а о предотвращении падения. После всего: два призрака. В мире после войны обе они — изгои. Беллатриса, если бы выжила, была бы ненавидима всеми. Гермиона, с её шрамом, навсегда отмечена их встречей. Они — единственные свидетели самого тёмного часа друг друга. И эта общность, эта порочная связь, может стать основой для странного, молчаливого союза тех двоих, кого война сожрала, но не смогла переварить до конца. Любовь как последняя пытка и последнее искупление. Для Беллатрисы полюбить ту, кого она пытала, — было бы высшей формой саморазрушения и искупления, крахом всей её системы ценностей. Для Гермионы принять такую любовь — стало бы актом беспрецедентного милосердия и силы, окончательной победой над ненавистью внутри себя. Их связь убила бы их прежних себя и родила бы нечто совершенно новое, ужасное и прекрасное. Или просто ужасное. Итоговая диагностика: Беллмиона — это не шип. Это фанонная психохирургическая операция на живом теле канона, проводимая без анестезии. Это исследование природы насилия, одержимости, силы воли и границ прощения. Это шип для тех, кого не интересуют «отношения», а интересует психологическая буря, катастрофа личностей, столкновение двух абсолютов. Он аморален, опасен, тревожен и существует на самой границе допустимого в фанфикшене. И именно поэтому он, как опасная инфекция, находит себе хозяев — талантливых, смелых авторов, готовых спуститься в самое пекло человеческой (и нечеловеческой) психики, чтобы посмотреть, что там осталось после пожара. Это не любовь. Это патологический случай, достойный учебника по криминальной психологии. И в этом его мрачная, неоспоримая сила. P.S. Следующий на разбор — «Пожиратель-гриффиндорец-квиддичист и тихий слизеринский гений: Забини и всё, что движется».