Часть 1

Кажется, он слишком много времени проводил на миссиях и слишком мало просто бродил по Конохе. Хотя нет, бродил по улицам Какаши, по его собственному мнению, достаточно. Просто не по всем же сразу. А сюда, наверно, давно не забредал. Во всяком случае никак не удавалось вспомнить, была ли здесь, рядом с оклеенной выгоревшими и оборванными афишами тумбой, эта неприметная обшарпанная будочка-пристройка с небольшим окошком, забранным рассохшимся переплётом, через пыльные затемнённые стёкла которого и не разглядеть, что внутри. Он бы и прошёл мимо, не привлеки его внимание краем глаза замеченное движение внутри. Не было никакого движения. Стекло, как тёмное зеркало, всего лишь отразило его. Это всё рассеянный свет сквозь висящую в небе туманную дымку. В нём привычная, знакомая с детства Коноха казалась чужой, тревожащей. Свет, почти не дающий теней, превращающий отражения в кого-то, глядящего на тебя из темноты окна. Забавная иллюзия, даже гендзюцу не надо. Какаши сделал шаг к окну и внезапно почувствовал, что оттуда на него и в самом деле смотрят. Не было ощущения чужой чакры, но неясная тревога и угроза ледяными иголочками впились, заставляя пристальней всматриваться в полумрак, перестраивать движения под лёгкие, текучие, пружинистые. Готовность к нападению. Машинально, неосознанно он потянулся к хитаю. Шаринган покажет, скрывается ли там кто. И всё-таки он не тронул повязку, просто подходя к окну, вглядываясь в темноту. Стекло — слабая защита, если тот, кто скрывается по ту сторону, решит напасть. Но вместо этого появился, проступив из полумрака, приближаясь, тёмный силуэт. Высокий, худой, с короткими, неровно остриженными взлохмаченными волосами. И как в дурном сне, не разглядеть лица. — Здравствуй, Какаши. Наконец ты пришёл. Как Какаши ни старается, он не может вспомнить голос, глухо доносящийся сквозь стекло. Впрочем, мало ли людей знает его имя. Даже те, кто ни разу с ним не сталкивался, знали по описанию. Те же отступники. Тот, за стеклом, вполне может быть одним из них, но он не пытается что-то делать, лишь говорит. Значит, и ему не стоит нападать первым. — Кто ты? — Твой друг. Не узнаёшь? Я так долго ждал тебя, а ты всё не приходил, — человек приближается к стеклу, позволяя рассмотреть себя. Тёмное стекло искажает цвет, и кожа кажется серой, но и так видно, что у него разные, кажется, разные, не разглядеть толком, даже по форме глаза, а правая половина лица выглядит так, будто её смяли вместе с черепом, а потом как могли расправили обратно. — Ну же, вспоминай. Какаши качает головой. Он никогда не видел этого человека. А всех своих друзей он знает наперечёт. — Ты и правда забыл меня? Несмотря на мой подарок? — человек за стеклом кажется искренне огорчённым. И Какаши силится вспомнить, но что-то постоянно ускользает на самом краю памяти. Он никогда не видел этого человека. Никогда не забыл бы это лицо, даже не будь оно так изуродовано, если бы видел хоть раз. Подарок? Не так часто ему что-то дарили. И самое памятное всегда с ним. Но того, кто ему подарил шаринган, уже давно нет в живых. — Я же вижу, мой подарок с тобой. Почему ты забыл меня? — незнакомец касается стекла. И теперь виден сквозь мутное стекло ставший алым глаз. — Я всегда был рядом. Помнишь? Помнишь, о чём я просил? Но ты не выполнил мою просьбу. Почему, Какаши? Ты же обещал. И прошлое обрушивается лавиной. Грохотом камнепада, предсмертным хрипом, криками, треском разряда, слепящей вспышкой и кровью. Её так много. В ней остаётся только утонуть. — Какаши. Посмотри на меня, это же я, Обито, — доходит до оглушённого сознания. — Ну же, дотронься до меня. И в самом деле, стекло не сплошное. Как он проглядел, что оно разбито? Что с края переплёта можно попытаться просунуть руку. Выбить, выдавить щерящиеся острыми зубьями осколки и дотянуться. — Я не могу ждать, Какаши. Я должен уйти, — человек за окном отстраняется. — Пока меня не нашли. — Обито! — стекло не выдерживает и трескается. Острый треугольный осколок вспарывает кожу, застревая в ладони под пальцами. Осколки режут, но Какаши тянется к тому, кто назвался именем его друга. Потому что это и в самом деле Обито. Теперь он знает это, чувствует, что это правда. — Подожди! — Здравствуй, Какаши, — вновь, будто дежа-вю, говорит Обито, перехватывая его руку. Глядя на ладонь с торчащим из неё серо-зелёным осколком и текущую кровь. И вытирает глаза знакомым жестом. — Ты поранился. Судорога пробегает по изуродованному лицу. А затем Обито вдруг подносит его руку к губам, зубами выдёргивает осколок и сплёвывает. Губы окрашиваются тёмным. — Тебе больно? Ничего. Скоро пройдёт, — Обито прикасается к пораненной ладони губами. И по руке расходится тепло. — Скоро всё будет хорошо. Веришь? И так хочется поверить. Потому что по ту сторону стекла не морок, не пустая проекция, а живой человек. Потому что его держат за руку крепко, но не настолько, что нельзя вырваться. И вырываться не надо, отпустит едва намекни. Потому что больно, но тепло от прикосновения губ перекрывает боль. И от нового прикосновения губ перехватывает дыхание. Потому что он узнаёт след чакры. И шаринган, похожий на тот, что иногда видит в отражении. — Почему ты не вернулся? Если ты жив, почему? Почему ты не останешься? — нет в голове других мыслей. Только пустота и вот это. Весь мир сошёлся в одну точку. Даже если его окончательно настигло безумие, пусть так. — Ты не спас Рин. Не позаботился о ней, — звучит приговором. — Но я спасу её. Не мешай мне. Не позволь никому помешать, и я спасу и её и нас. Всё будет хорошо. Это невозможно. То, что говорит Обито, этот новый, незнакомый, непонятно как выживший и ставший взрослым Обито, совсем не похожий на того, прежнего, звучит как безумный бред. Время не повернуть. Прошлое не исправить, можно лишь жить с ним. Хочется поверить в обещание, смахнуть разом прожитые годы, тьму, боль и кровь, будто их и не было. Не выйдет. — Это невозможно, Обито. Ты же знаешь, — теперь Какаши видит, что Обито так же не в себе как и он сам, если не больше. Время безжалостно прошлось по ним обоим. Если бы он только мог пройти за это стекло, — Невозможно. Нельзя изменить прошлое. — Возможно. Меня научили. Я убью всех. Каждого вставшего на пути. Одного за другим, если они будут мешать мне. Мешать нам. Ты же поможешь мне? Я делаю это для нас. Для Рин. — Обито смотрит на него и на испачканных кровью губах чистая, как у того, оставшегося давно в прошлом мальчишки, уверенная улыбка. — Поверь, когда я это сделаю — мы вновь будем вместе. Мы будем счастливы, Какаши. Мы все. Как раньше. От этого, от контраста слов и улыбки, Какаши делается не по себе, настолько, что он всем телом давит на окно. Высадить раму, дотянуться, встряхнуть. Не может, не должен Обито, тот Обито которого он помнил, тот, который умел так искренне улыбаться, говорить такое. Какой жизнью он жил, что его так искорёжило? — Постой, Обито! — но пальцы хватают пустоту. Силуэт растворяется в полумраке. Стекло режет, рассыпается и Какаши не удержавшись падает, падает, падает… ***  Падает с кровати, неудачно ударяясь локтем об пол. Руку прошивает болью до кончиков пальцев. Сон. Яркий, чёткий, такой реальный. Ладонь всё ещё дёргало болью. Какаши наверно целую бесконечную минуту недоумевающе рассматривал её, ища порез. Но ни следа пореза, ни капли крови. Только тающее напоминание о боли и отголоске тепла. Наконец, заставив себя встать, дойти до ванной и включив воду умыться, он всмотрелся в зеркало, осторожно трогая стекло, будто надеясь там увидеть кого-то помимо себя. «С ума сходишь», — наконец отвесил он себе мысленную оплеуху, так и не вспомнив, что же искал по ту сторону отражения. Сон окончательно растаял, оставив в памяти лишь смутное беспокойство. Да и то постепенно рассеялось, как фантомная боль. А уж к ней, то и дело дёргающей кое-как собранные ошмётки души, он привык. Во всяком случае, ему хотелось в это верить.