Мария

      К этому поезду проход только по особым пропускам.       Аглая идет сквозь толпу глазеющих поверх голов друг друга — на закрытую станцию. Какой-то распорядитель, из военных, останавливает ее. Она показывает ему документы, спешно, чтобы не успели намокнуть под дождем; он делает отметку в планшетке и кивает.       Сигнальные фонари прорывают завесу тумана. Поезд замедляет ход и тянется последние мили до станции.       Аглая стоит под козырьком, то и дело смаргивая с ресниц капли воды.       В ее мыслях горят слова из последнего письма сестры. «…Город обречен, нам теперь поможет лишь чудо… хотела бы я покинуть его, но я не могу… слишком сильна моя привязанность, мои обязательства… я не принадлежу теперь себе — я принадлежу городу и сгинуть должна вместе с ним, если придется… Но она наша надежда, она должна жить, и, может, однажды, когда земля эта очистится, она построит новый город, и на выжженных полях зацветет снова савьюр…»       Аглая не знает, что такое савьюр.       Она знает: сестра никогда бы не отправила своего ребенка прочь, не будь ситуация и правда безнадежна. Она знает: сейчас их, возможно, уже нет в живых.       Она думает, что в ее доме ничто не приспособлено для жизни ребенка.       Навстречу ей осунувшиеся уставшие лица сопровождающих их армейских и бледные испуганные — детей. Тех, у кого не нашлось совсем никаких родственников, поместят в городские приюты. Она знает, потому что делом руководит кто-то из инквизиторов.       Аглая почему-то не сразу узнает ее. Худая высокая девочка с заплетенными в косу черными волосами — такими же были ее мать и ее тетка до нее. Выглядит то ли младше, то ли старше своих лет, не поймешь. У нее в руках небольшой саквояж — маленький даже для вещей ребенка.       «Вот дочь Нины, — думает она. — Моя кровь, и последний мой родной человек на земле».       Они разглядывают друг друга и молчат: обе вдруг не знают, как начать разговор, как обратиться. «Сказать ей "здравствуй"?» — «Нужно ли мне говорить ей "вы"?»              Мимо проводят выстроившихся парами детей, и Мария провожает их со странным видом. Аглая не уверена, чего ожидала от нее: слез ли, любопытства и бесконечных вопросов или подобной холодной сдержанности. Только Мария не спешит быть откровенной. Видно, что мысли ее полны тем, что она оставила позади, нежели тем, что ждет впереди.

***

      Наутро уже Аглая заплетает ей косы, выбирает отрезы на платья и думает, как приживется Мария в этом непонятном и незнакомом ей мире. Она уже договорилась о приеме Марии в гимназию, будто предчувствует, что той предстоит остаться здесь надолго… навсегда. Это будет самое правильное. Ей ведь некогда сидеть с ребенком.       Впервые в жизни она так растерянна. Она ни в чем Марии не отказывает, просто не может (или не умеет).       «Так же, как я прижилась», — заключает Аглая, складывая стопки нового белья на пустые полки в шкафу. Она не привыкла пускать кого-то в свою жизнь, и жизнь ее не для кого-то.

***

      После прибытия детей в Инквизиции о Городе ни слова. Ни одной строчки в скупом отчете, будто о нем забыли, будто он исчез со всех карт или вовсе никогда не существовал. Аглая не решается спрашивать в открытую, зная, что может услышать, и страшась этого. Кажется, даже Мария все понимает и не задает вопросов.       Незваные вести приносит нежданный гость. Аглая указывает ему в коридор испуганно, спешно, пока Мария не успела заметить в дверном проеме армейскую шинель.       — Знаешь, что я не имею права говорить, — тихо произносит он, отворачиваясь. — Ничего там больше нет. Никого.       А она плотно сжимает веки, будто если не видишь, то ничего и нет, и не страшно. Наконец отвечает:       — Есть курить?       Они отходят к окну, и она старается найти успокоение в его спокойных, привычных жестах; в том, как он достает портсигар и протягивает ей, как чиркает спичкой. А потом, словно залп артиллерии, обрушивает на нее рассказ об огне, шедшем по пятам за санитарной армией.       Окурок тлеет у самых пальцев, но она не спешит его тушить.       — Что мне теперь делать, — шепчет она. — Инквизиторы не воспитывают детей.       — У нее кроме тебя никого нет.       — Я знаю.

***

      Аглая уговаривает себя подождать еще немного, но чем дольше оттягивает разговор, тем всё больше на взводе.       Ситуация терзает ее, и она никак не может сосредоточиться на деле, с раздражением откладывает бумаги и вновь принимается за чтение. Мария наблюдает за ней, позабыв про собственное чистописание.       — Мама говорила, у тебя злая работа.       — Нужная.       — Я тоже стану инквизитором, — выпаливает Мария.       Аглая замирает.       — Нет, не станешь.       — Вот и стану! Ты не можешь мне запретить! Только мама…       И Мария в отчаянном желании поспорить, оказаться наперекор, назло вскакивает со своего места. Сжимает кулачки, выпрямляется, всеми силами пытаясь казаться старше, сильнее: губы поджаты, взгляд надменный, — но до Нины ей еще далеко.       И Аглая, которой обратить бы это в шутку, тут не выдерживает и повышает голос, что бывает с ней совсем редко, и все напряжение, и горечь, и боль, и злость в ней выплескиваются наружу.       — Только ее больше нет! И ты не можешь вернуться домой, потому что твоего дома больше не существует, и я ничего не могу с этим поделать!       Мария в неверии распахивает глаза.       — Это все потому, что ты меня ненавидишь! И я тебя тоже ненавижу!       — Неправда.       — Я тебе не нужна.       — Твоя мама отправила тебя сюда. Значит, она мне доверяла.       Мария глубоко вздыхает. Опускается обратно на стул.       — Я не так должна была об этом сказать, — признается Аглая.       Обе молчат, потупив глаза, переживая и принимая все где-то в глубине себя.       — А ты на нее похожа, — вдруг говорит Мария.— На маму. Хотела бы я уметь так же.       — Как?       — Чтобы замолкали по одному моему взгляду. Чтобы не разговаривали со мной зря.       Аглая горько усмехается.       — Ты еще научишься.