Часть 1

— Наверное, у этого есть некий скрытый смысл, просто я ещё не разгадал какой… Его цзецзе, юная и молодая, лишь морщит идеальный носик в его сторону. — О чем ты, диди? — спрашивает его, гладя по голове, когда он вцепляется в её темно-красную одежду, прячась лицом в её живот; хорошее дивное время, когда он ниже своей цзецзе, и может нежиться в её руках, не думая о мире, который отбирает, отбирает и отбирает её у него, чтобы он ни делал. Тяньлан-цзюнь прижимается к ней ещё крепче, прежде чем ослабить хватку, посмотреть на неё снизу-вверх и улыбнуться. — Расскажешь мне сказку? — просит он, зная её истории наизусть и всегда жаждая услышать вновь. Хмурость исчезает с её младых черт, становясь мягким и ласковым — чем дольше он смотрит, тем больше видит а-Чжу. — Разве не этот диди говорил своей цзецзе, что уже взрослый для этого? — смеётся она, оттягивая его щёку, чуть болезненно, чуть царапая когтями, но всё ещё мягче, чем у любой другой расы демонов. Никогда, — думает Тяньлан-цзюнь, пускай ему это имя ещё и не принадлежит. — Никогда, — повторяет он вслух, как десятки раз до этого, как сотни и тысячи раз впереди. Это не единственные вещи, которые остаются неизменными. *** Их родители никогда не меняются, но меняется мир, меняются враги, меняются ситуации и будущее, если он убивает их первыми; иногда он больше никогда не видит цзецзе, когда убивает их в одиночку. Он не знает, жива ли она, но ни через тридцать, как должно, ни через сто пятьдесят, как иногда бывает, ни через триста лет, он не встречает своего племянника. *** Так или иначе, его сын рождается тем или иным образом — единственное, что абсолютно находится вне его контроля, что бы он ни делал. Даже если маленький проныра теперь не его сын по крови, так или иначе, всегда есть ребёнок с именем Ло Бинхэ. Так или иначе, этот ребёнок будет связан с Шэнь Цинцю. *** — Мы знакомы? — спрашивает его Сиянь, красивая и недоступная, в жёлтых, струящихся, омерзительных ему шелках и с рукой на рукояти меча, когда он не выдерживает и подходит к ней первым, а она ещё не знает, что демон. — К моему большому сожалению нет, — он улыбается, и у него есть её любимая закуска из увесистых мясных булочек на пару, — почтите честью этого человека узнать вас. Су Сиянь незаметно ни для кого, кроме него, столь долго следившего за ней, столь любившего и знавшего её, очаровательно теряется, чем настораживается. — Вынуждена отказать, — отвергают его, как и он ожидал; он сдерживает свою глупую влюбленную улыбку. (Этот человеческий мир омылся кровью ещё больше, чем раньше; Ло Бинхэ принадлежал крови Лао Гунчжу.) *** — Цзюньшан, этот думает, что ему стоит чтить иерархию, — сообщает ему всё ещё круглощекий Чжучжи-лан, такой серьёзный, такой очаровательный, что он едва удерживается, чтобы не заворковать (твой племянник мёртв, снова и снова, ты ведь помнишь об этом?). Тяньлан-цзюнь думает об этой мелочи; по его опыту мелочи ломают очень и очень многое в дальнейшем, что в итоге он предпочтет пойти против всего мира вновь и вновь, пока не найдётся тот, кто убьёт его (чаще всего это его сын; остальную половину случаев это Юэ Цинъюань, за редкими исключениями; один раз это был а-Чжу по его приказу). Всё же, сколько раз ему придется убить всё живое, прежде чем мир поймет, что не стоит отбирать у него тех, кого он любит? Это всего лишь титул или имя, думает он в один момент, понимая риски, и говорит ровно противоположное. — Тогда, как твой цзюньшан, я приказываю тебе называть меня цзюцзю, — чуть посмеивается он, глядя на это непонимание и детское возмущение скрытое за бесконечной преданностью. Чжучжи-лан морщит нос точь-в-точь, как его мать, и Тяньлан-цзюнь думает, как мог не видеть все это в первые разы. Он скучает по цзецзе, даже если знает, что увидит её в следующем цикле, и это расстраивает его только больше. — Как того хочет цзюцзю, — склоняется мальчик в его сторону, пока они игнорировали всех остальных высокопоставленных фигур Царства Демонов. (Его племянника убивают через двадцать лет, все еще ужасающе молодым, едва ли четырнадцать по меркам людей; он омыл эти чёрные земли таким количеством крови, которое не проливал никогда; он не мог остановится до тех пор, пока едва ли остался кто-то достаточно сильный, чтобы обратить на него внимания; он не помнит, как умер в той жизни). *** — Отпусти меня! — огрызается в его руках ребёнок, тощий и дикий, с зелёными глазами, похожими на огонь, и словами, похожими на грязь. Мальчик хорошо ругается и едва ли имеет страх. А ещё у него крепкие зубы. Он чувствует, что где-то под всем этим, под кожей, под скорлупой, внутри костей, есть необузданный страх. И ещё глубже гордость, которую он не встречал никогда у этого человека. Кто бы мог подумать, что Шэнь Цинцю был непокорным рабом, в самом деле. *** В одном разе а-Чжу его сын, а Ло Бинхэ сын его цзецзе. В другом его цзецзе остаётся достаточно долго с ним, чтобы его сын пришёл убить их обоих. В третьем он сбегает, когда просыпается, и живёт в дикой природе демонических местностей, зная их, как никогда лучше, пока не проваливается в Бездну; он возвращается обратно только, чтобы узнать, что у него есть одновременно и племянник, который также его брат. (В четвёртом а-Чжу его и цзецзе ребёнок). *** Он не видит закономерностей, некоторые вещи просто происходят, и он не может вести себя так будто всего прошлого никогда не было. Это сводит с ума. *** — Наверное, всё же, должен быть смысл… Небо рассветно-розовое, а земля темно-красная от человеческой крови; в этот раз он победил в засаде, когда потратил несколько артефактов на улучшения себя пару веков назад. Воздух полон меди, что он едва не чихает от этого, и он ищет формы змей и мясных булочек в облаках. Он хочет, чтобы цзецзе обняла его. Он хочет, чтобы его сын не рождался. Он хочет, чтобы что-то могло остаться постоянным. *** Он умирает. И он снова просыпается. *** — Звучит довольно дерьмово, чувак, — говорит лорд пика Ань Дин, качаясь на своем месте, хотя он не слишком хорошо его знал (что иронично, учитывая то, как часто его сын бывал от этого конкретного мужчины), у него цепляющие неповторимые глаза и странные не имеющие смысла обороты речи; а ещё этот человек ужасающе пьян с его подачи, — ты застрял во временной петле, и ты не можешь найти из неё выход, ох… оу… реально дерьмо, фу. Боги, наверное, ненавидят тебя, — затем человек пленительно усмехается, и Тяньлан-цзюнь отчего-то думает о Су Сиянь, — если они есть, то есть. Ну, не Небожители, а Всевышний. А если есть Всевышний, то, что же, думаю, он бы даровал тебе тот покой, который ты хочешь, — человек хлопнул в ладоши, едва не упав, и приложил одну руку к его плечу, — на его месте я бы благословил тебя на это, — произнёс мужчина, прежде его вырвало прямо на него, а потом вырубило, прежде чем человека из его рук забрал очень недовольным и рычащий на него юный Мобэй-цзюнь. Тяньлан-цзюнь думает, что мальчик Севера зря переживает; в более мирных мирах (где никто никого не провоцирует на бойни), эти двое сходятся; он качает отчего-то более лёгкой головой, с улыбкой ища а-Чжу, думая о коленях Сиянь и руках цзецзе в прошлом и будущем. То немногое, что его держит ещё относительно целым. Это был его последний круг.