Повсюду

Клеопатра возвышается над ним. Нет, неправильно. Клео повсюду вокруг него, она вверху, она внизу, она слева и справа, она внутри и снаружи. Она повсюду. — У тебя всё в порядке? — Её голос нежен, когда она раскачивается вниз и вверх, оседлывая его с чем-то сродни элегантности. Клео мягка во всех нужных местах и груба, когда необходимо, и разум Габриэля превращается в кашу в ее умелых руках. Я в порядке, думает он, затаив дыхание. Клео могла бы в мгновение ока лишить его кислорода, если бы захотела, и оставить его гнить со своими глюками, но она слишком добра. Её тело окутывает его целиком, а её волшебный разум поглощает его мысли и выплевывает их в пустоту. И она то погружает его в блаженство, то выводит из него, удерживая его на привязи к настоящему, не позволяя ему уплыть в пустые просторы карточного мира. Она такая добрая. Габриэлю хочется заскулить, вцепиться в ее плечи, ему хочется плакать, смеяться и кричать, но она заглушает его мысли и гладит его по лицу. Если бы у него остались слезы, он бы испачкал ими ее изящные пальчики. А пока она просто держит его лицо в своих руках. Её глаза светятся голубизной, все три, и она без осуждения заглядывает ему в душу. Ей следовало бы знать, что он сломлен, сломлен так, что его невозможно исправить, но она не ненавидит его за это, думает Габриэль. Он уродлив, из-за глюков у него до безобразия искажено лицо, но она целует его в губы, и он уже не чувствует себя трупом. Клео заставляет его почувствовать себя человеком. Как это мило с ее стороны, думает клон с благоговением. Она тихо хихикает, и ее голос эхом отдается в его черепе, отражаясь от краев его поврежденного мозга. Он такой живой, когда он внутри неё, когда она внутри него, и он чувствует себя более похожим на самого себя, чем в последние месяцы. Она избавляет его от болезней и заменяет их удовольствием, она целует его больные места и успокаивает его печали. Она слишком добра. — Ты хочешь, чтобы я вылечила тебя? — Шепчет она в пустоту, — Ты знаешь, я могла бы. Габриэль закрывает глаза, и на его лице появляется странное выражение. Он хочет ответить ей и сказать, что это невозможно. Он хочет сказать, что, несмотря на всю ее силу и мастерство, она не сможет исправить то, что не подлежит восстановлению. Я не заслуживаю твоего спасения, думает он. — Но ты же знаешь, что это неправда, ведь так? Я могла бы, по крайней мере, попытаться. Разве ты не хочешь попробовать? Разве тебе не любопытно? — Клео прижимается к нему всем телом, и любой ответ, который Габриэль может придумать, застревает у него в горле. Он глухо стонет и что-то пульсирует у него под кожей. Это не может быть его сердце, поскольку оно перестало биться пару дней назад. Значит, это может быть только… Что ты делаешь? — Надеюсь, ничего плохого. Ты это чувствуешь, не так ли? — Дама проводит пылающей рукой по его груди, поглаживая её. Она протягивает другую руку, чтобы сделать то же самое, — Сразу видно, какой ты чувствительный. Интересно, это из-за глюков? С его губ вырываются стоны, когда Клео покручивает оба соска сразу. Ощущение граничит с болью, и ему кажется, что его грудная клетка охвачена огнем. Габриэль дрожит, но его дама неумолима, и он не хочет, чтобы она когда-либо останавливалась. Пространство между ног Клео влажное и горячее, как будто кровь в её организме — расплавленная лава, а её плоть — разогретое в микроволновке желе. Её внутренности аритмично сжимают его член. Находясь внутри неё, он ощущает себя как в раю, как грешник перед богиней, и он не может отказать себе в удовольствии, которое течет по его венам. Клеопатра добра, поэтому позволяет ему чувствовать так, будто он не сломлен. — Ты ведь желаешь спасения, Габриэль? — Он кивает головой так сильно, что кажется, будто у него отвисла шея. Он так близок к оргазму, что может упасть в обморок, — Тогда позволь мне помочь тебе. Взгляд Габриэля наполняется синевой, и это не только из-за пронзительного взгляда трефовой дамы. Его голосовые связки начинают болеть, и только через пару секунд он понимает, что начал кричать. Его глаза закатились так сильно, что он увидел звезды. Пальцы его ног подогнулись, и волна чистого блаженства обрушилась на него тяжестью тысячи грехов, и ему показалось, что он видит сквозь пустоту в бездну вселенной. Его так сильно трясет, что он дрожит всем телом, мурашки бегают по его коже, смешиваясь с глюками. Клео сглаживает его недостатки, и он чувствует себя менее прогнившим и более человечным. Она целует его в лоб и прижимается к нему ещё теснее, мысленно приводя его голову в порядок. Её магия медленно испаряется, оставляя вместо себя след из бессвязного шепота. Внутри у неё всё раскалено и он уничтожил бы весь мир, если бы наградой были её объятия. Какой смысл в коже, если она мешает ему и Клео стать единым целым, задумывается Габриэль. Что-то в его голове встаёт на место. Он бы сбросил ради неё свою кожу, если бы она попросила. Он бы покончил с собой, если бы она попросила. Он сделал бы все, что угодно, если бы она попросила. Осознание этого должно было бы потрясти Габриэля, но вместо этого он чувствует умиротворение. Он чувствует себя чище, чем когда-либо в своей жизни. Он чувствует себя целостным. Клеопатра слишком добра. — Не так уж и плохо было, правда? — Клео улыбается, и весь мир Габриэля озаряется красками. Ее три глаза следят за его глюками, и несмотря на то, что она видела, насколько он прогнил, она по-прежнему дарит ему свою любовь, — Мы можем… Ещё разок? Спаси меня, умоляет Бубновый валет. — Конечно, — Дама треф улыбается ещё шире. Она все еще пульсирует на его члене, и Габриэль глотает воздух сквозь зубы, — Готов ко второму раунду? — П-пожалуйста.!