Часть 1

***Вправо, влево, разворот. Нога подворачивается, выходит крайне неловко — не выходит — и Энакин падает. В пятый раз падает. На душе — до боли обидно. Это ведь невозможно не запомнить, это всё очень глупо и очень просто, но он падает и бьёт кулаком по полу. Больно. — Поднимайся. Голос учителя строг. Он не хмурится, но выражает участия не больше, чем стена, у которой он стоит недвижимо около часа. Учитель не помогает. Энакин встаёт медленно, отряхивает робу, потирает колено — всем видом показывает, что хочет на сегодня закончить. Учитель взирает на него сквозь полуприкрытые веки. — Ещё раз. Энакин скрипит зубами. Что-то внутри очень желает выкрикнуть: «Не стану!» — что-то внутри скребётся и заставляет глядеть на учителя с раздражённым вызовом. Но подчиниться приходится. Надо. Вправо, влево, разворот. Падение. Учитель неколебим. — Упадёшь сотню раз — научишься падать так, чтобы больно не было. Энакин тяжело дышит. Учитель протягивает руку. Энакин поднимается. *** Вправо, влево, разворот. Слишком медленно. Слишком мало опыта. Энакин пропускает удар и падает. Сердце так и рвётся выскочить и убить гадов, что тронули девочку. А те грязными сапогами наступают ему на голову и вдавливают лицо в сырую землю. — Попробуй ещё разок! Они гогочут. Энакин ощущает себя никчёмной вошью, не способной пошевелиться. Они пинают его, а он просто не может встать, чтобы ему не размозжили череп. Душа разъедается чем-то страшным. Энакин хочет убить. Но слышится знакомое шипение, гудят перегревшиеся бластеры, и голова легчает. И снова можно дышать. И сердце отпускает. Но больно. — Поднимайся. Голос учителя напряжён. Учитель не склоняется над Энакином, не спрашивает, как он и где болит. Учитель ждёт, чтобы Энакин встал рядом. А ему просто хочется умереть здесь — что-то шепчет. Что-то внутри желает крикнуть: «Не встану!» — хотя минуту назад неистово рвалось вверх. Но Энакин подчиняется. Находит в себе силы, призывает Силу и встаёт. Гадов больше. Слишком много для одного учителя. И Энакин ему нужен. Вправо, влево, разворот. Энакин старается поспевать за ним. Когда падает снова, учитель руки не протягивает — занят. Слишком много… Энакин хорошо понимает. И сам поднимается. *** Вправо, влево, разворот. Шпилька поскальзывается на булыжнике и уходит в кувырок, Энакин занимает её позицию. Теряется время. Бидоны взрывают гряду к чертям, и весь строй падает. Тело глухо отдаётся болью, но Энакин почти не чувствует — годы практики. Шпилька тихо поскуливает. Не хочет, чтобы кто-то услышал — но нервно растирает икры на правой ноге. Больно. — Поднимайся. Энакин чует, что земля под приближающимися танками проваливается, и командует разойтись по флангам. Молча слушаются. Шпилька всё ещё сидит. В глаза смотрит так, будто её предают, а ей просто больно, потому что давно потерялся шприц с обезболивающим. Энакин кидает ей свой. Она жадно ловит, крифф, пользуется уже автоматически, но время теряется, и танки почти над ними. — Давай. По новой. Шпилька вскакивает с приливом сил и срывается в бой, как зверёк, а Энакин следит за ней одним глазом. Вправо, влево, разворот. Наркотик лишь снимает симптомы, а сломанная кость никуда не девается, поэтому Шпилька снова падает и валяется где-то под обломками, пока Энакин разбирается. Находит её заваленной, но относительно целой. Она досадливо проводит перчаткой под носом, трёт глаза, делая вид, что они слезятся от пыли. А что на самом деле — Энакин знает. Обидно. Он протягивает Шпильке руку. Она поднимается. *** Вправо, влево, разворот. Движения одинаковые. Они — будто зеркала друг для друга. Мечи плывут синхронно, и для точного выпада требуется больше одного захода. Вправо, влево, разворот. Никто не падает, потому что они знают удары друг друга наизусть. Вместе тренировались. Пару раз схватывались. Расходились. Смеялись. Но никогда не хотели друг друга убить. Разве что только в шутку. Разве что когда привычным рисковым парнем был он или когда нахмуривал брови почти до «Трилла»… учитель. Вправо, влево, разворот. Кулаком по лицу. Энакин не получает удовольствия, набивая учителю морду. Но что-то внутри вопит: «Да, о, Сила, ДА, сколько лет я этого ждал!» Учитель невозмутим, и ему вообще, кажется, плевать. На Энакина — плевать. «Как и всегда было». Вправо, влево, используют Силу, снова вправо. Разворот. Энакин хочет, чтобы в конце концов упал не он. Жаждет. Отчаянно просит, молит, молит и кричит, чтобы упал не он, потому что учитель теперь не чувствует ничего. И он не скажет: — Поднимайся. И Энакин не поднимется просто потому, что может. Энакину не на чем подняться. У него больше нет ног. И он сгорает заживо. Учитель молчит. Он не говорит, не плачет, нет, не стал бы. Уичтель никогда не плакал у него на глазах. Его Вселенская скорбь, возможно, скатилась по щеке единственной горячей слезой в тот момент, когда он не узнал в Герое Бывшей Республики и Вновь Провозглашённой Галактической Империи Энакина. В нём, вот в нём, кто сейчас — лопнувшая кожа — хочет жить больше всего на свете, не узнал Энакина. Вправо, влево, разворот — не смог парировать. Учитель молчит. Вчера Энакину в спину вонзилась бы сотня упрёков, его бы окатило океаном разочарования, его бы убили простым печальным взглядом, но руку бы подали. Вчера Энакин бы просто умер от стыда и срама и руку бы ни за что не принял. Знал бы, что заслужил. Вчера бы он не поднялся. Сегодня ему не сулит ничего из этого, сегодня его не обдают ни холодом презрения, ни невыносимой душевной болью. Учитель молча смотрит, как он сгорает, и не делает и шагу, чтобы его добить. Сострадание? Наказывает себя за ошибку? Здесь нет никакой «любви» и «ты был мне братом», учитель не срывает горло и не пытается перекричать судьбу. Нет смысла. Вчера бы Энакин сам умолял себя добить, вчера бы Энакин считал, что не заслуживает жизни, вчера смысл был. Вчера Энакин считал. Разворот. Пропустил. Сегодня Энакин дьявольски хочет жить, сегодня, когда внутренности обдираются пламенем и язык не слушается. Сегодня что-то внутри наконец кричит вслух «ненавижу», но легче не становится. Сегодня Энакин принял бы руку любого, кто пообещал бы ему жизнь, потому что сегодня это корчащееся в муках тело — самое жалкое и ничтожное существо Живой Силы. И учителя, это внезапно осознавшего, всё-таки до костей пробирает великое отвращение. Он шагает назад. Смотрит вправо, влево — на случай имперского подкрепления. Разворачивается. И у-хо-дит. А Хозяин, выплывая из дымки забытья, приказывает: — Ещё раз! Подаёт руку. Энакин медленно сжимает механические пальцы, пробуя, изучая, делает вдох, заставляя синтетические лёгкие раскрыться полностью, моргает, осматривая красный мир, дёргает за дюрастиловые мышцы… Вправо. Рука протез взмывает. Влево. Металлические опоры стонут. Разворот. В нём — мощь. В нём — власть. В нём — жизнь. А жизнь — больше, чем себя, ситхи любят только свою жизнь — понимаешь? — и больше, чем власть, они боятся утратить только её. Но есть лишь Великая Сила, Энакин, и в Силу мы все возвращаемся. Смерть — это никогда не конец, Энакин, наше существование — продолжается. Разворачиваться больше некуда. Старый ситх улыбается. Энакин поднимается.