Багровые всплески пурпура заката и голубое небо

      Он проснулся с кровавой пеленою на глазах.       Будто тяжёлый бархат вместо век обложил глаза воплощения. Жуткое жжение и боль отбивали в черепе при моргании.       Византия попытался подняться с постели. Опочивальня смешивалась в едином багровом тумане в мутное пятно. Едва лишь греку удавалось пересилить себя и держать глаза открытыми, как он видел перед собой ад. Прямо здесь, в самом центре мира.       Крупные капли крови потекли на пол. Это Константин понял по отзвуку влаги на мраморном полу. ***       Византия не помнил, когда впервые увидел ослепление. Может в детстве, когда самые мрачные события изглаживаются из памяти. Или это было в юности, когда в веренице разбоев, насилия, смертей и унижений погиб его отец, но в тот день он ощутил, каково отчаянье человека, чьи глаза в последний раз видят солнечный свет. Кремниевым остриём палач вклинивается в мягкое естество глаза; давит и прокручивает нож, покуда кровь, в перемешку со слезами и белком, не потекут, как слезы, по щекам несчастного. Он кричит в агонии, а между тем жуткая пытка повторяется.       Тогда человек проклинает, что Бог одарил его двумя глазами.       А ещё Византия понял, что он связан со своим народом невидимыми нитями.       И нити эти определенно красные. Под цвет оголённых сосудов.       Понял он это, когда императору выкалывали глаза на глазах (какова жестокая ирония) воплощения. И тогда Константин понял, что боль, слезы, иссушающие глаза и жуткая боль где-то в глубине глазниц, там, где человек не мог представить что находится - процесс наказания, может быть, более страшного , чем смерть. Византия понял тогда - каждый ослеплённый - новая проволока тумана пред его глазами.       Боль уходила, невидимые тиски переставали сжимать голову, но зрение уходило безвозвратно. Уже через двадцать лет Константин не мог видеть гонца на расстоянии; не мог попасть стрелою в голубя или зайца, а многим позже - переставал различать текста книг.       Зрение уходило, а боль и слезы вновь возвращались. Словно преданные подруги.       В тот день, Константин одарил страницы Псалтиря рубиновыми каплями своего триумфа. Триумфа римских императоров. ***       Церковь встречала его ледяным безразличием. Каменные стены были холодны, а недвижимые образы святых у алтаря и на фресках мутным взором смотрели на паству с высоты поволоки благовоний.       Или это все тот же туман, Константин уже не мог точно сказать.       Люди вокруг смотрели на него благоговейно и страшно, как евреи глядели на гром и дым на горе Синай когда-то давно. Но бесконечное уважение к создателю отсутствовало в этих взглядах, так смотрят на раненного в бою льва, чье рвение нанести последний удар убийцам ещё силен, но силы покидают его тело.       Константину было все равно. Его терзал лишь мутный силуэт Богородицы и младенца Христа у купольной арки.       Он упал на колени. Руки его сами по себе сложились в молитвенном жесте. Казалось воплощение на время лишился и слуха - не было слышно не пений священников, ни тихих перешептываний людей. Белый цвет прохладной церкви, напряжённое ожидание долгожданных ответов и прощения - из ада в рай, не иначе.       Язык быстро, но не без присущей воплощению гордости читал молитвы. Туда, ввысь, к образам святых - вот куда направлялись его моления.       "Да услышит меня само небо, сам Господь, восседающий на троне небесном"       Голова безвольно запрокинулась ввысь, к свету. Образы матери и младенца смешались в единую бесформенную массу, обрамлённую кровавой рамкой. Она погладила их, словно голодный зверь, и Византии не стало видно ничего, лишь короткие всполохи силуэтов мелькали рядом, стоило огню света или человеку пройти мимо.       Константин рухнул не телом - душою, на пол храма. А с алтаря на него с мрачным ликованием смотрел лик Спасителя в терновом венце.       Икона мелко мироточила под общий шум ликования.       Новый укол боли пронзил крепко сомкнутые глаза воплощения. ***       - Вы явно не можете в полной мере исполнять свои обязанности.       - Я абсолютно здоров!       Из груди Византии вырвался грозный рык. Император смотрел на него удручающе. Мог бы Константин видеть это лицо - разошелся бы в ещё большем негодовании.       - Вы не можете пользоваться пером, писать на пергаменте, читать документы и совершать моления. Подобает ли воплощению великого Рима выглядеть как умалишённых юродивый?       Костяшки Константина побелели. Полумрак не скрывал злобы воплощения.       - Раз так, ответьте мне, чье подобие воплощает в себе император Рима?       Василий долго посмотрел на воплощение. Большие, влажные и мутные глаза пылали фиолетовым огнем. И хотя Константин не вполне видел императора, но даже непрямого взора было, чтобы великий победитель болгар вздрогнул .       - Мы есть воплощение Господа на земле, а вы, - он указал пальцем на Византию, - моя тень и мое отражение.       - Что же, - Константин страшно улыбнулся, - выходит увечье мое - отражение вашего увечья, а стало быть - и увечье божье? Стало быть Господь Всемогущий бывает болезнен и впадает в телесные и духовные муки. Выходит правду говорят монофизиты , - его улыбка уподобилась звериному оскалу. - А учение Евтихия наиболее приближено к пониманию природы Христа. Стало быть Юстиниан претерпевал уродства свои не за преступления, а исполняя форму и образ божий ?       Император вскочил с трона. Лицо его было жутко; рот скривился в омерзении. Василий набросил сагион на ноги, боясь, что мятежная кровь воплощения обагрит их.       - Пошел вон! Вон! Богохульник! Безумец! Лиходей!       Но Константин остался недвижим. Двум крепким стражникам пришлось схватить его под руки и увести прочь от разгневанного императора.       - Я велю высечь тебя! Как жалкого крестьянина или раба! Тогда-то тебе будет неповадно позорить честь нашу!       Крики императора донеслись то Константина слабым веянием воздуха. ***       - Господин, позвольте...       - Проваливай к черту!       Все тело воплощения болело. По коже будто ползали невидимые змеи и твердой чешуей резали и царапали до мяса.       Император все же исполнил свою угрозу. Кнута для Константина не пожалели - его грубые прикосновения он ощущал до сих пор. А после наказания он два дня лежал в лихорадке, которую облегчали святой водой, молитвами и скудной пищей.       "Настали постные времена для тебя" - сказал тогда император, лишая его роскошной еды в наказание за дерзость.       Но воплощение это не волновало. Его достоинство втоптано в грязь и не язычниками, ни сарацинами, не той проклятой девушкой из народа русов, а собственным правителем. Его самым близким человеком, который считает его теперь не более чем жутким юродивым у помоста храма, что в уродстве своем безумеет и совершает самое скверное деяние.       А потому за такими нужно постоянное наблюдение.       "Вот и наблюдает" - подумал Византия.       "Императорская милость" - говорили священники.       "Великий позор и унижение в праве" - говорили вельможи. Да еще и посмеивались в тишине сводов дворцовых палат над слепым воплощением, словно он в ущербстве своем достиг положения евнуха.       Служка попытался вложить в руки воплощения трость. Стоило его древку коснуться руки Константина, как он вырвал его из рук юноши. Не помня себя от гнева, он замахнулся что есть силы и ударил, как казалось Византии, ненавистного слугу. Но пронзительный детский крик, а затем хрип, убедили воплощение в обратном.       Лед прошелся по спине Византии.       Он, сколько это было возможно, напряг слепые глаза. Красная темнота рассеялась только для того, чтоб Константин увидел на земле ребенка, чье тело содрогалось в предсмертной агонии. Из ушей и раны на макушке стекала кровь.       В голову тут же ударила нестерпимая боль, уши заложило. С дикими криками на воплощение набросилась женщина. Он как мог ограждался руками, но злоба матери, чье дитя на ее глазах было убито, была сильнее крепкой хватки воплощения.       - Дайте его мне! Люди добрые, дайте его мне, я убью его!       И истерично заплакала, склоняясь над телом.       Служка подхватил воплощение под локоть и увел темными переулками прочь. ***       - Молите Бога о прощении, стяжайте страсти свои, и недуг ваш отпрянет.       Византия не обращал внимания на седого попа.       - Любой недуг, любая болезнь от Бога. И только Его помощью можно искоренить все недуги.       Старик выжидающе поглядел на воплощение. Византия не ответил.       Господь не слышал его. Были ли тому виной его гордость или иные грехи - Константин не знал. Сомнения червями копошились в его мыслях, а голова походила на большое гнилое яблоко. Молитвы без сна, дни без покоя - все, что ему оставалось.       Бог и ангелы молчали. И только красный туман сгущался пред ним в багровую тьму. ***       - Не делай вид, что сочувствуешь мне.       Они сидели у берега речушки где-то в лесу. Журчание воды шептало где-то впереди, даря долгожданное упокоение. Русь копошилась между ним и шалашом среди среди опавших елей. Константин не знал, чем занимается девушка, да и знать не хотел. Отрицание слепоты и жажда жизни сменились унынием. Каждые дни проходили для Византии как в забытьи. Идея подарить ему служку уже не казалась такой унизительной, ведь скорбное принятие немощи уже наступило для воплощения.       - Делать вид, что сочувствуешь, и не сочувствовать - это грех, знаешь ли, - девушка бросила у ног Константина хворост.       - Тебе то откуда знать?       - Откуда знаем, тем и помогаем. А вообще я знаю, почем ты ослеп.       Константин нахмурился. Он принял свою судьбу, но это слово так и не могло найти в нем примирения.       - Так хочешь скажу, почему?       - Отстань.       Русь хмыкнула.       - Потому что ты гордый. Тебя ест гордыня. Перун и Иисус не любят гордецов. Ты же сейчас по себе страдаешь, по своему горю и не признаешь, что сам его себе накликал.       - Тебе-то откуда знать? - едва сдерживая ярость процедил Византия.       - А мне знать не надо, видела я это уже. А ты почему-то это и не видишь, - она хохотнула, - и не знаешь. Вы греки, может и потомки кого-то там, мне неведомо кого, но вы вознесли себя слишком высоко. Даже выше Перуна и Иисуса. А с высоты очень больно падать.       Константин молчал.       - Вот видишь, ты сейчас по себе горюешь. Тебе даже плевать, что я Иисуса твоего рядом со своим Перуном ставлю.       - Потому что варварам неведом богобоязненный стыд.       Бранислава звонко засмеялась. Безмятежный, беззлобный смех прокатился по ушам Константина, и не будь его душа полна скорби, смех согрел бы его душу совсем не богобоязненным огнем.       - Зубоскаль сколько хочешь, а я права. И ты в этом убедишься, когда я тебя от слепоты вылечу.       Византия хмыкнул.       - Уймись, неверная.       - Ну да, метать бисер пред свиньями глупая трата времени, - Византия подавился воздухом от негодования. - Вот видишь, сразу ожил. Тебе на себе не плевать, а на душу и веру - плевать.       - Да как ты смеешь...       Он поднялся на ноги и попытался вынуть из ножен меч, как Русь ловко схватила его за плечи и усадила на место. Не боясь ничего, Бранислава выхватила сталь из рук воплощения и бросила в реку.       - Оружие здесь ни к чему.       - Какого дьявола ты творишь?! Это была дамасская сталь !       - Которая тебе режет глаза. И людям твоим. Сиди и не двигайся, если хочешь вновь увидеть свет божий.       Византия покорно сел. И твердо решил: если обряд Русь не сработает, он утопит ее в этой проклятой речке.       Бранислава села на корточки, чтоб лик ее оказался на одном уровне с лицом Византии. Глаза воплощения закрывала пропитанная кровью шелковая повязка. Девушка развязала тугой узел и ткань упала на колени воплощения.       Константин сомкнул глаза. Бранислава недовольно цокнула.       - Открой.       - Не хочу. Они истекают кровью.       - Ты ими и так ничего не видишь, а пред другими людьми ты уже показался не в лучшем свете. Так чего ты боишься?       Византия отвернулся. Бранислава коснулась его щеки рукой; кончики пальцев едва-едва прошлись по шее воплощения. Девушка зашептала:       - Я хочу помочь тебе, правда.       Что-то дрогнуло в Константине. Он медленно открыл сначала один, а затем другой глаз.       Бранислава охнула от восхищения. Не сдерживаясь, она провела пальцем по темной брови и совсем легко, будто трогала самый хрупкий шелк, коснулась век юноши.       - Ты чего? - надломленным голосом произнес Византия.       - У тебя очень красивые глаза. Тебе кто-нибудь говорил об этом?       - Они истекают кровью. В этом нет ничего прекрасного.       Сам Константин не сводил взора с голубых глаз девушки. Он не мог сфокусировать на них взгляд или увидеть хоть что-нибудь, но точно чувствовал, что сейчас он зорко глядит в чистое и свежее небо.       - Нет, они прекрасны. Пурпур и рубины. Темные фиолетовые облака и огненный закат.       Бранислава смахнула рукой каплю крови с уголка глаза юноши.       Через мгновение она отступила, но Византия чувствовал самим нутром, что русская рядом. Шелест страниц, короткие песнопения, шорох частичек приправ, треск палочек друг о друга и разгорающееся пламя - за время слепоты Константин научился слышать каждый звук по отдельности и вместе, собирая их в единую картинку.       Девушка вернулась к нему, внезапно коснулась лица влажными руками. Она провела пальцем влажный крест от лба и подбородка и обеих щек. Затем наложила на глаза пахнущую ладаном и мятой повязку и зашептала молитву.       Византия обомлел. Она читала его, греческую, православную молитву. Ту самую, которую приносили на эти северные земли его монахи-проповедники.       Бранислава скинула повязку и зашептала:       - Мать сыра земля, ты ведь мать моя. Беду изведи, боли утоли, страждущих недуг унеси на луг, где пасется скот - Велеса оплот. Скот его заест, не оставит мест на лугу большом от болезни той. И исдохнет, впредь, ему в чаще гнить . Тебе кровь из пить, боли уводить. Аминь!       Жар коснулся ног Византии. Дым от костра донесся до его лица. В нос ударил запах трав и железа. Голова закружилась.       - Отвернись от костра, дай дыму унести твою болезнь!       Константин коротко кивнул. Если бы Русь не придержала его, он бы упал в пламя от нахлынувшей дремоты. ***       Он проснулся в шалаше.       Все тело ломало, будто он прошел несколько десятков плетров пешим шагом. Но что удивительно - глаза больше не болели и их не закрывала повязка. Чернота сменилась яркой картинкой.       Константин вскочил с постели. И ударился головой о ствол дерева.       - Проклятье!       - О, ты уже проснулся!       Бранислава сидела у входа. Кострище тлело у берега. Водную гладь реки обсыпало красными пятнами наступающего заката.       Константин не мог поверить всему увиденному и услышанному.       - Знаю, ты сейчас вопросами меня засыпешь?       Юноша кивнул. Восхищение, непонимание, отрешение, радость, боль и жар в груди - сколько эмоций и ощущений не давали ему покоя!       Но самое безумное - язычница вернула ему зрение. При том обрядом упоминания Перуна и Господа. Да еще и молилась на его языке молитвой его народа.       - Как ты так быстро изучила язык моего народа и наши молитвы?       - Так греки-монахи приходят к нам и рассказывают много о вашей вере. Молятся на вашем языке, а мы вниманием. Немногие их понимают, но есть те, кто переводят греческие слова на наш язык. Знаешь кто это?       - Нет, - Византия присел рядом с девушкой и невольно улыбнулся.       - Варяге-христиане!       Девушка засмеялась. На сей раз смех не сдержал и Константин. Душа его, после стольких мучений, наконец уподобилась белому облаку в голубом небе.       Голубом небе.       Глаза Браниславы сверкали искрами смеха. Словно звезды зажглись средь бела дня.       "Великолепно. Ради этого стоило прозреть" - подумал юноша.       - Ты мне давай в глаза не заглядывай, а скажи лучше, как мир вокруг? Не изводит со свету мысль, что я тебя молитвами да волхованием спасла?       Византия, еще не совсем вышедший из восхищенного ступора, продолжил мысль:       - Я вижу голубое небо в твоих глазах. Этого уже самое большое свидетельство моего полного исцеления.       Девушка хитро улыбнулась.       - Ах, хитрый какой. Сначала слова ласковые говорит, а потом все секреты ему рассказать придется, да? - юноша незадачливо пожал плечами. - Но да, это наша магия, но не злая, о которой вы говорите, что она от дьявола. И не от Чернобога она. Это хорошая магия земли и природы. А кто создал землю - Перун или Господь, неважно - мать сыра земля всем людям на свете мать, без зависимости, кто их отец.       Константин крепко задумался. Будто все мысли обновились в нем, а он стал другим человеком. Тот Византия воспротивился бы всем обрядам девушки, погряз в тупой скорби, лишь бы не связываться с еретическими и языческими практиками, а коль попыталась она насильно излечить его - изрубил бы мечом иль удавил. Но теперь все суеты были чужды.       Важен только красный закат на фиолетовых облаках и следующее за ним утреннее, свежее, голубое небо.