Глава первая

Однажды в наш город пришёл Палач. Пах кровью и золотом его плащ. Подозрительно оглядел народ и возле суда сложил эшафот. У дверей суда стоявший теперь эшафот в ширину был ровно как дверь, в высоту — почти как дверной проём. Словом, точно поместился бы в нём. Морис Огден, Палач 1 Ему дозволялось пытать не более раза в сутки. Младший инквизитор тщательно следил, чтобы он не пытал одного и того же арестанта два дня кряду, поскольку он был не в пример другим прилежен и старателен настолько, что мог подчас даже перестараться. Пытками он овладел искусно за тринадцать долгих лет службы заплечных дел мастером: до того в Больцане палачествовал его отец, а до отца — дядя и дедушка. Ремесло передалось по наследству, как дом, конюшня, старый крохотный сарай, покосившийся забор, рога редкой величины королевского оленя над скудным очагом и серебряный меч, которым многие поколения его семьи казнили ведьм. Не оклеветанных, страждущих, повинных в каких иных преступлениях, не фальшивомонетчиков, блудниц, отравителей, убийц. Не душегубов, не повитух, бравших на себя грех убиения младенца, не воров и не предателей. Но одних лишь колдуний. Ему часто говорили — смилуйтесь, господин Палач, уж смилуйтесь над ними, и посмеивались, и порой даже позволяли шутку-другую, но не фривольную: инквизиторы до такого не опускались, монахи с ним не фамильярничали, охранники его боялись. Шутка была способом разрядить неуютный холод, который источал этот человек одним только своим появлением. Он приходил в унылые застенки больцанской тюрьмы, где в достаточно чистом и вопреки всем ожиданиям и перетолкам сухом и хорошо освещённом подвале, в своей естественной среде, такой же, какой для птицы является воздух, а для рыбы — вода, человек этот под указом старшего инквизитора покорно выпытывал те или иные показания у заключённых под стражу, и к слову, далеко не всегда это были одни только ведьмы. Список забот у Инквизитория был велик и обширен. Ввиду того, что inquisitio было в широком смысле расследованием, а грамотных юристов ни на севере Италии, ни на границе с Францией и в ней самой не сыскать, много лет Инквизиторий, усталый и привычный к бумагомарательству, занимался и рядовым следствием. Палач никогда не оставался без работы, и здесь, в северной столице, в маленькой крепости Больцан, на освящённой Папой Каприцием Третьим земле, находили последнее пристанище многие из жителей близлежащих (а порой и не очень) мест. Предателей Короля он пытал дыбой. Фальшивомонетчикам Палач равнодушно, хотя и искусно заливал горло жидким металлом, как того требовали указы Officium Sanctum Inquisitionis Pravitatis Haereticae, Святого отдела расследований еретической греховности. Ввиду отсутствовавшей должности прокурора, они применяли свои власти к разного рода грешникам и преступникам, и хотя еретиков всеми силами стремились наставить на путь истинный, но это не всегда им удавалось. И тогда, в зависимости от тяжести прегрешений и совершённых преступлений, еретик этот и преступник, бывало, знакомился с Палачом. Палач хорошо знал своё дело. Он приходил поутру, в девять, и в поте лица приступал к работе. Он трудился так хорошо, что его дважды в полугодие поощряли надбавкой к жалованью, а родственники богатых казнимых за его мастерство платили сверх меры, рассыпаясь в похвале, если он отправил их родственника в мир иной наименее болезненным образом. Правила он помнил назубок. Итак, первое, значит — пытать не более раза в сутки и не чаще двух дней подряд. Второе — пытать надобно только когда старший инквизитор приведёт доказательства вины: за пытку человека безрассудно обвинённого и оклеветанного он и сам мог оказаться на дыбе, а растягиваться там или быть колесованным, как дядя, упокой Господь его душу, он очень не хотел, и потому хладнокровно дожидался отмашки Гранд-Инквизитора, после чего приступал к работе. Третье правило — нельзя было калечить человека в ходе пыток. Во всяком случае, на место казни тот должен был дойти своими ногами, в полном душевном и относительном физическом здравии. Нередко доходило до смешного: Палачу приходилось вывихивать суставы, а через полчаса-час снова вправлять их тому же обвиняемому, и он от этого ужасно уставал: сломал — вправил, вывихнул — вправил, пустил кровь — остановил кровь… такое утомляло. В практике кровопускания, впрочем, случались редко: это было четвёртое правило Инквизитория — нельзя проливать кровь, во всяком случае, при обвинениях именно Церковью, а потому всяких ведьм и прелюбодеев пытали водой, дыбой, колесом и голодом, а всё остальное было сущим домыслом окрестных жителей, которые люто ненавидели инквизицию Больцана, а вместе с ней — заодно — и Палача. Несмотря на это, Палач никогда не думал о том, чтобы оставить свой труд или заменить его на другой. Все в его семье секли головы, а он делал это особенно мастерски. Не единожды знатные и богатые преступники, провинившиеся перед Инквизиторием, Папой и Короной, платили ему немалые деньги, чтобы он наточил свою секиру и отсёк голову таким образом, чтобы казнимый испытал это почти без боли и потрясений. Палач не был жесток, хотя своим искусством владел хорошо и казни приводил в исполнение эффектно. На них собиралось множество зрителей, и то, с каким жадным блеском в глазах голодная и жаждущая отмщения и справедливости толпа смотрела — не без ужаса и облегчения, что никто из них не оказался в этот день на плахе или в петле — долго оставляло Палача под впечатлением. Но шло время, текли годы накапливаемого опыта, и он перестал чему-либо удивляться. Порой он думал, что душа его стала такой же жёсткой и предельно прочной, как шлифованное лезвие родной секиры, как широкий кожаный ремень, на котором он, опоясав чресла, носил короткий клинок для самозащиты и нож. И раз за разом, день за днём спускаясь по знакомым ста восьми ступеням вниз на три лестничных пролёта, знал, что не чувствовал перед пытками ничего, ничего, ничего. В тот смурной серый день, осенний и промозглый, Палач, оставив кафтан и плащ в маленькой каморке наверху, там, где хранили свои вещи обвинители, в простом кожаном жилете и немарких штанах спустился в подвал следом за охраной, преспокойно слушая Старшего Инквизитора. Стараясь не путаться в полах простой чёрной рясы на узкой тёмной лестнице, тот рассказывал материалы самого обычного дела. Вина арестанта, мужчины знатного рода Бонне, была полностью доказана, свидетели тоже имелись — несчастная племянница дворянина Де ла Барте, изнасилованная им подлым образом во время попойки в честь свадьбы её старшей сестры, и её перепуганная старая кормилица. Тут и рассматривать было нечего: за такое полагалось суровое наказание. Другое дело, что ему вменяли в вину также богохульство и вольнодумство, особенно делали упор на очернение церкви. — А посему надобно продумать комплекс наказания как-то так, — и Инквизитор немного покачал своей сухой белой ладонью, — чтобы он, с одной стороны, дал добровольное признание в уже содеянном преступлении, а вместе с тем подтвердил, что участвовал в заговорах против Его Святейшества. Меня интересуют также имена тех, с кем он это обсуждал и планировали ли они какие преступные деяния. — Всё сделаем, господин Инквизитор, — привычно откликнулся Палач. — Когда как не делали? — Я в вас верю, — улыбнулся тот, и они спустились в длинный каменный коридор, освещаемый со стен пригоршнями огня в факелах. И он не зря верил. В камеру заключения Палач вошёл следом за Инквизитором. Обвиняемый с руками, закованными в кандалы, хмуро сидел на деревянной низкой скамейке почти у самого пола, по которому гуляла промозглая сырость, и вздрогнул, когда на него упала тень Палача. Она казалась такой же тяжёлой, как всё его огромное мускулистое тело. На рабочем месте он носил глубокий капюшон с прорезями для глаз: этого хватало, чтобы отгородиться от обвиняемого, от его страданий и слёзных восклицаний, полных мольбы. Его часто просили смилостивиться, чего он сделать не мог, и когда-то давно ещё отец посоветовал молодому Палачу подумать о маске, чтобы надевать её, как рабочую форму, на пороге пыточной, и снимать, когда он выходит оттуда. Молодой Палач тогда с удивлением спросил, зачем это нужно, если в Больцане все знают, чем занимается их семья — но отец ответил, что прятаться нужно вовсе не от них. Редкие палачи носили маски. Кто-то из них путешествовал, чтобы вершить правосудие по требованию закона там, куда тот указывал перстами. Кто-то не прятался, поскольку было незачем это делать: личность Палача не была тайной. Но спустя годы Палач понял, о чём говорил отец, и сшил себе несколько масок и капюшонов, а также постоянно носил на работе фартуки порядка ради — ведь во время пыток может случиться всякое, от рвоты у заключённого до кровопускания, и предпочитал тканной одежде кожаную: её было легче отмыть от разного рода жидкостей, которыми так изобиловали человеческие организмы. Итак, очень рослый, едва ли не выше всех мужчин, которых бедный преступник видел до того в своей не очень-то длинной, но безусловно развесёлой жизни, одетый в чистый фартук, тем не менее хранящий кое-какие следы рабочей деятельности и подозрительного вида пятна тут и там, крепко сложённый и способный одним ударом переломить ему хребет, этот детина вдобавок прятал лицо и хладнокровно смотрел из тени капюшона. Это добавляло весомости его и без того зловещей фигуре. Многие петушистые арестанты, не дававшие охране продыху своими проделками и протестами, многие драчуны и крикливые требователи свободы и справедливости тушевались и смолкали, буквально цепенели, глядя на Палача. Так вышло и в этот раз. Палач сделал три больших шага к заключённому, поднял его за плечо, отомкнул с кандалов на стене цепь и, препоручив того охране, последовал за конвоем в пыточную. Палач раздел заключённого по пояс. Тот был мужчиной ещё совсем молодым, почти что безволосым гладеньким юношей. Он робел и почти плакал, его голос дрожал, он просил о милосердии, обращаясь к Старшему Инквизитору, наблюдавшему за пыткой из своего угла — в угол ему ставили удобный стул, потому что пытка могла затянуться надолго, и проводить её на ногах, да ещё, быть может, не одну, и не по единому часу, было истинным мучением. Инквизитор равнодушно слушал эти мольбы и дал знак Палачу: приступай. Тот кивнул. Он накинул цепь, перевязывавшую руки заключённого, на потолочный крюк, а затем легко подтянул его вверх с помощью специального рычага. На лодыжки ему Палач подвесил две тяжёлые железные гири. Подвешенный за запястья насильник и вольнодумец, всего-то пару дней назад бахвалящийся перед такими же юными знатными друзьями своими подвигами, закричал от невыносимой боли, когда из-за тяжести собственного тела, отягощённого весом гирь, его суставы начали медленно вывихиваться. Палач, придерживая рукоять колеса с намотанной цепью так, чтобы цепь эта была хорошенько натянута, внимательно наблюдал за физическим состоянием преступника, готовый в любой момент остановить пытку. Он помнил правила и помнил также, что от него хотел Старший Инквизитор. В подвале было хорошее эхо; крики разносились гулко и далеко, и тело Палача будто вибрировало от них спустя несколько часов пыток. Молодой преступник оказался крепким малым: он долго не сознавался в своих прегрешениях и не выдавал фамилий тех, кто говорил хулу против Церкви, но наконец сказал и их. Как только признание случилось, Инквизитор подал знак рукой. Впрочем, Палач и сам всё понимал: он не был садистом и не любил мучить людей зазря, а потому осторожно опустил юношу на пол, снял с него гири, снял цепи и в присутствии охраны точно вправил оба запястья, чем вызвал новый вопль боли. Преступник потерял сознание, весь мокрый от пота. Палач дал охране знак, чтобы его унесли. Возвращаясь с Инквизитором назад, к свету и мирским заботам, Палач снял маску и привычно поинтересовался: что суд в лице Инквизитория назначил этому человеку в качестве наказания? Старший Инквизитор охотно пояснил: преступнику полагалось на выбор две меры за нарушение фамы — интимной репутации девственной девицы. С одной стороны, это могла быть смертная казнь через повешение, а с другой — закон толиона, или закон возмездия: око за око, зуб за зуб. Проще говоря, Палачу требовалось оскопить насильника, вот и всё. Представив, что ему предстоит, Палач негромко вздохнул и простился с Инквизитором до казни: она состоится через неделю, а до тех пор преступника навестят родные, быть может, попробуют обжаловать это дело через Инквизиторий или, например, предложат женитьбу на изнасилованной девушке, чтобы их сын и брат остался цел, способен к продолжению рода и… жив. Просто-напросто жив. Но Палач не хотел бы, чтоб казнь откладывалась. Посвистывая себе под нос и внушая трепет своим ледяным спокойствием охране, которая наблюдала за ним искоса и не без отвращения, Палач надел кафтан, подвязал свой чёрный плащ кожаным поясом, опустил лицо и вышел из огромных ворот Инквизитория, устремившихся суровыми створами, подобными толстым церковным свечам, к небу. Он думал о том, каково осквернённой девушке выйти замуж за своего насильника, из-за которого она пролила столько слёз. Когда пытка длится день, конечно, это ужасно. Когда казнь длится час, казнимый и его близкие испытывают только страх и ненависть. Но когда пытка продолжается целую жизнь, как в случае с женитьбой… Палач покачал головой и пошёл по мощёной булыжником мостовой к своему дому. Изредка на него поглядывали жители Больцана, поглядывали со стороны — и не решались ни поздороваться, ни столкнуться с ним хоть по какой-нибудь причине. Все знали, что он шёл с работы, и обходили его рослую массивную фигуру стороной. Палач брёл к себе домой, а жил он, как жили его отец, и дядя, и дед, и прадед, если уж на то пошло — ведь профессия передавалась династически — далеко за чертой города, возле кладбища. Хорошее место было, считал он равнодушно. На отшибе, но и ладно. Тихое зато. 2 Через четыре дня Палача вновь позвали на работу в Инквизиторий. До того он трудился на другой работе: если не палачествовал, не пытал и не казнил, то прибирал в округе трупы животных, а затем свозил их на телеге за город в живодёрню, где помогал потрошить, отделял кожу и мясо от костей, выворачивал шкуры и занимался всем этим не то чтобы за большие деньги. Хорошо ему платил Инквизиторий, ещё лучше в отдельных случаях добавляли жалованье за удачно проведённую казнь. Таковая случалась не чаще раза-двух в месяц: Палач не плакался. Он жил один и денег ему хватало. Кроме того, по праву своему, дарованному Инквизиторием и Короной, он мог есть и пить бесплатно в тавернах всё, что хотел, и никто не смел ему отказать, так что голодным он не сидел. Палач с усмешкой припомнил те дни, когда только был молод и честолюбив, и оставлял деньги за еду, даже если его ненавидели жители Больцана, даже если швыряли ему на стол тарелку, расплёскивая половину похлёбки — он не хотел есть даром. Потом гордости в нём поубавилось, спеси тоже, а вот ума стало больше — да и зауважали его быстро за мастерство, сразу после того, как он с первого удара мечом отрубил голову одному знатному вельможе, пособнику дьявола и, как уж разумеется, предателю Короны. Шея у него была толстая, широкая, и другой палач справился бы с нею в три или четыре удара меча, хотя давалось всегда только три — остальное считали уже истязанием… а он только занёс клинок единожды, опустил, и голова покатилась по сложенному на площади эшафоту. Больцан был городом необычным: казни для него — дело частое и обычное. Сюда привозили знатных преступников, а также тех, кто нуждался в допросе с пристрастием. Немало жутких злодеяний повидал на своём веку Палач. Пускай жители думали, что он — едва ли не большее зло, чем все заключённые вместе взятые, но он знавал и худшие грехи: так, в последние годы в каталажных телегах с клетками свозили со всех концов страны женщин, топивших младенцев в речках, колодцах, тазах и лужах. За такое Инквизиторий налагал казнь через утопление, но Палач неизменно подавал ходатайство, чтобы сечь им головы мечом: так было быстрее. Так было менее мучительно. — Это будет не больно? — он слышал очень часто, почти от каждого своего клиента, и молчаливо качал головой. Ему страсть как не хотелось языком чесать с заключённым, вдобавок, за такое могли и его самого, того гляди, вздёрнуть. Он был осторожен и от чужих проблем отстранён. Если мог чем-то помочь — скажем, безболезненно отрубить башку или сломать шею на виселице сразу, без ожидания, когда жертва начнёт трепыхаться в петле — то делал. Бывало другое, когда Инквизиторий требовал с него, чтобы он продлял страдания во время казни. Такое случалось для преступников особой масти: политических врагов, жестоких убийц, опасных кровавых разбойников и садистов. В таких случаях Палач выполнял работу филигранно, будто проигрывал сольную партию на музыкальном инструменте, от и до — и толпа, обуреваемая кровожадным чувством восстановленной справедливости пополам со священным трепетом, молилась: «хорошо, что там не я и никто из моих», и каждому это зрелище было в назидание. Если провинишься — тень от Инквизитория не смутившись пожрёт и тебя. Если провинишься — этот жуткий исполин в маске уже держит в руке твою петлю. Однако бывали дни, когда жители Больцана вспоминали, что Палач был не только Палачом. По роду профессии своей он вынужден был хорошо знать человеческое тело, а потому ловко и быстро справлялся с ушибами, вывихами, кровопусканиями и переломами. Простенькое лечение у него стоило сущую мелочь, но он никому не отказывал. Принимал дома, частенько отмалчиваясь и всё больше слушая, и молча же делал свою работу — только кости хрустели. Но вот настал в его покойном, размеренном быте четвёртый день. Была суббота: самый страшный в неделе день, когда по Библии Господа нет на нашей земле и он умер на кресте за наши грехи, и мир обречён страдать без Него, незащищённый, затмлённый искусом Дьявола. Наспех позавтракав и облачившись в свой костюм, в этот нехороший день Палач дошёл до Инквизитория — высокого серого здания, сложенного из камня, похожего больше на собор, чем на суд. Монолитный, тяжёлый и суровый, с тёмными стенами, облитыми дождём, украшенный полукруглыми аркбутанами входов и выходов, выступавшими из-под сводов нефа, он как калека на костыли опирался на могучие контрфорсы, своим мрачным скелетом устремляясь в небо, к Богу. Башни-пинакли были что грозные пики, пронзавшие дождливые облака. Свет и тьма играли в этих стенах, и Инквизиторий внушал грозное предчувствие несвободы, роняя на Больцан свою огромную тень. Его всё ещё отстраивали, и часть него была перевита строительными лесами. Привычно оставив одежду городскую в каморке, от младшего инквизитора Палач узнал, что в Больцан вот-вот привезут необычную обвиняемую: точнее сказать, преступницу, поскольку вина-то её уже доказана, и осталось только привести приказ в исполнение. Записать дознание под пыткой, а после — казнить. — Но не водой, — спешно добавил он, пока Палач надевал капюшон. — А огнём и сожжением. И не ходатайствуй за неё. Потому что она, друг мой, настоящая ведьма. Настоящих ведьм Палач видел здесь по десять или больше женщин в полгода, а потому к новости отнёсся со стоическим спокойствием. Настоящих ведьм было мало: те, что попадались в руки к Инквизиторам, были казнимы очень быстро и напоказ. Магические силы их угасали в озлобленной человеческой толпе. Растерянные и беспомощные, такие ведьмы не способны были колдовать в том состоянии, в которое их приводили Инквизиторы. Кроме того, запирая их способности хотя бы на время с помощью молитв и церковных артефактов, служители правосудия признавали их вину — и Палач быстро складывал костёр. Всего он сжёг на костре сорок восемь ведьм, и только четыре из них были настоящими: это он знал так же хорошо, как знал, что на рассвете встаёт солнце. Не испытывая к ним никакого сочувствия, ибо истинные ведьмы ненавидели человека по природе своей и строили ему козни, насылали болезни, вещали смерти, он делал свою работу и подносил к их кострам факелы, слыша только проклятия. Первые два раза его это проняло. Тогда Старший Инквизитор, старик Инсмут, посмеиваясь, сказал рослому Палачу, едва доставая ему до плеча, чтобы утешительно похлопать: — Не бойся, брат мой, что тебе от этого станет худо. Их проклятия не пробиваются сквозь огонь священного пламени и сгорают там, превращаясь в червей, которые в итоге пылают в огненной геенне. — Я и не боюсь, — сначала врал Палач, а потом говорил это уже честно, от души, поскольку ни разу ни одно ведьмовское проклятье не сбылось и его не коснулось. Но всё же бывает когда-то в первый раз. Он вместе с двумя инквизиторами и конвоем вышел посмотреть на то, как везут ведьму: стоит сказать, поглазеть на это собрались и простые люди на улице. Процессия тянулась с юго-запада через окраину, но в Больцане слухи распространялись быстро, и многие высыпали, чтобы разнообразить обычный скучный день. Ребятня колготилась под ногами у взрослых, передававших из уст в уста сплетни: говорят, она прокляла саму Королеву Франции. Говорят, у той вместо ребёнка родился уродец с белыми козлиными ногами, потому что ведьма зачаровала Королеву и та зачала от самого… далее шёпот становился неразборчивым Дьявола и люди испуганно роптали и крестились. Ведьму везли на крепкой чёрной телеге, запряжённой двумя гнедыми. Телега эта представляла из себя сложную тяжеловесную конструкцию: ко дну её была припаяна железная клетка, похожая на ту, в которой знатные дозамужние девицы держат пташек для развлечения. Только вместо пташки в клетке сидела женщина. Она была ещё очень молодой, на вид так не старше тех дев, за поругание которых Палач казнил и оскапливал. Одетая во всё белое — и уже грязное — она и свои жемчужные волосы распустила по плечам, так, что те покрывали её, точно плащ; она спокойно и мирно глядела на Больцан, и в её серых бесцветных глазах, до того прозрачных, что они казались слезами, отражалось всё, что она видела кругом. Каждый дом, каждый человек, глазевший на неё в ответ или трусливо удалявшийся, и эта мостовая, и это небо… И громада Инквизитория, и давно сложенная у него виселица, и охранники, и монахи, и Палач. Он ждал, когда гнедые провезут ведьму мимо к тюремным камерам, туда, где как в птичник заключённых выводят под небесные своды сразу в новую клетку, и задумчиво посмотрел сквозь прорези своей маски на женщину. Вблизи она не показалась ему такой уж молодой. Зато показалось другое: будто это была только хитрая маска, отражавшая то, что нужно ей, и не более. Когда ведьму везли мимо Палача, который не по обыкновению других заплечных дел мастеров стоял с покрытым лицом, она внимательно и пристально посмотрела на него, но кроме глазниц, в которых и глаз-то толком было не видать, не разобрала ничего. Под свободным капюшоном размывались любые черты. Могучий и рослый, он только выделялся своей статью и величиной из числа охраны, а Инквизиторы в чёрных рясах, с белыми душными воротниками из-под тугих воротников, тонкие и бледные, как камышовые змеи, смотрели на ведьму своими стеклянными глазами. Ведьма даже не пошевелилась, не перевела взгляда. Глаза её отражали теперь не небо, не Больцан, не людей, не инквизиторов, а Палача. Сухие, красные по изнанке — как от крови — губы ведьмы слегка приоткрылись, и Палач почувствовал что-то за шиворотом кафтана, по ощущениям — как рука, скользнувшая под воротник. Вдруг телега споткнулась на булыжнике. Ведьму тряхнуло, она припала ладонями к прутьям клетки и испуганно взглянула на лошадей; морок пропал. Только когда так случилось, Палач понял, что вся холка и весь загривок взмокли — и спрятал за спины подрагивавшие руки. Ведьму увезли дальше, и Палач заметил в конвое за ней красивого вороного жеребца в богатой сбруе со знатным господином в седле. Старший Инквизитор чинно его приветствовал; охрана придержала коня под узду, господин сошёл. Это из самого Монтаня приехал надзиратель короля, следить за тем, как сожгут на костре эту ведьму.