3.1 Хастур Not me

Камеры открылась, пропуская внутрь мягкий, рассеянный свет из коридора. Мирай Тсукихико склонился над небольшим столиком, где были аккуратно разложены медикаменты, бинты и какие-то записи. Его пальцы, чуть заметно дрожащие, перебирали упаковки, сверяясь с пометками на бумаге. Эс замер в нескольких шагах, не решаясь прервать это сосредоточенное молчание. Он видел, как Мирай поправил очки, как провёл рукой по лицу — жест человека, который уже не помнит, когда в последний раз нормально спал. — Здравствуй, надзиратель, — наконец произнёс Мирай, не оборачиваясь. Его голос звучал устало, но ровно — той особенной ровностью, за которой скрывается полное истощение. — Дай мне несколько минут, нужно кое-что закончить… Эс кивнул, хотя Мирай его не видел. — Да, буду ждать в допросной. Он развернулся и направился к знакомой двери в конце коридора. За его спиной послышался тихий вздох — не то облегчения, не то сожаления. — Спасибо, — донеслось вслед. В допросной было тихо. Жёлтый свет лампы привычно давил на глаза, но Эс уже давно перестал замечать этот дискомфорт. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел на пустой стул напротив. В голове прокручивались события последних дней: состояние Йоруко, молчаливое угасание Бьякуи, странное перемирие между двумя Хикару, тихая обречённость Каны. Дверь открылась, и вошёл Мирай. Он двигался медленно, будто каждый шаг требовал осознанного усилия. Опустился на стул, поправил очки — жест, который Эс видел уже сотню раз, но сейчас в нём чувствовалась какая-то новая, непривычная неуверенность. — Можем начинать? — тихо спросил Эс. Мирай поднял на него глаза. За стёклами очков синева была тусклой, выцветшей, как старая джинсовая ткань. — Да, вперёд. Эс помолчал секунду, собираясь с мыслями. Потом задал самый простой вопрос, который только мог придумать. — Как дела? Мирай коротко, почти беззвучно хмыкнул. Уголок его губ дёрнулся в попытке улыбнуться — попытке, которая провалилась, едва начавшись. — Не очень, — ответил он, и в этом «не очень» поместилось всё: бессонные ночи, страх за чужие жизни, чувство собственного бессилия перед чужими ранами. — Двойняшки целы. — Он сделал паузу, будто проверяя, действительно ли это правда. — Ханако остановили её же ремни. Эс кивнул. Он знал. Джекалоп показывал ему записи. — Йоруко держится хорошо, — продолжил Мирай, и его голос чуть дрогнул на имени. — Но не стоит давать ей резко двигаться. Швы могут расползтись. Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Бьякуя почти всё время спит. Я ввожу ему питательные растворы время от времени, но… — Он замолчал, подбирая слова. — Ему нужна профессиональная помощь. Не только медика, Эс. Ему нужен кто-то, кто сможет достучаться до него. Я не справляюсь. Эс слушал внимательно, отмечая каждую деталь: как Мирай перечисляет других, но не говорит о себе, как его пальцы теребят край рукава, как он избегает прямого взгляда. — А ты? — спросил Эс. — Как ты? Мирай моргнул, будто вопрос застал его врасплох. — Я здоров, — ответил он автоматически, голосом человека, который привык отвечать это всем, кто спрашивает. — Немного стресса и загружен, но Шинджи мне помогает. Эс покачал головой. Он не собирался принимать этот уклончивый ответ. — Как ты сам, Тсукихико-сан? — повторил он, делая ударение на «сам». Мирай замер. Его взгляд на секунду стал отсутствующим, ушедшим куда-то глубоко внутрь себя. Когда он заговорил снова, голос звучал иначе — тише, ровнее, будто он читал вслух чужую историю, которая случайно оказалась его собственной. — Многие вспомнили детали того, что натворили, — произнёс он медленно. — Я тоже. Эс подался вперёд, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное. — И что ты можешь сказать? Мирай глубоко вздохнул. Воздух вошёл в лёгкие с лёгким свистом — звук человека, который готовится нырнуть в ледяную воду. — Я убил Тсукихико Тацую. Эс нахмурился, вспоминая. Имя было знакомым, но он не мог сразу сопоставить его с тем, что знал о Мирае. — Разве это не имя твоего брата? — осторожно спросил он. — Он же умер со своей девушкой. Мирай кивнул, и этот кивок был полон горькой иронии. — Всё сложнее, чем кажется, — тихо сказал он. — Тацуя не встречался с Ханадзавой. С ней встречался Мирай. И умер тогда тот Мирай. Эс моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Слова путались в голове, отказываясь складываться в понятную картину. — Погоди, — остановил он, поднимая руку. — Ты меня запутал. Если Мирай был мёртв на момент убийства Тацуи, то кто тогда ты? Мирай снял очки и принялся протирать стёкла — жест, который Эс видел у него много раз, но сейчас он казался не просто привычкой, а попыткой выиграть время, собраться с мыслями перед тем, как произнести самое страшное. — Когда близнецы привязаны друг к другу слишком сильно… — начал он, и его голос звучал отстранённо, будто он говорил о ком-то другом, — происходят странные вещи с их психикой. Он надел очки обратно и посмотрел прямо на Эса. В его глазах стояла такая бездна боли, что Эсу на мгновение показалось, будто он смотрит в чёрную дыру. — Я отказался верить в смерть Мирая, — продолжил Мирай. — Такого идеального, счастливого, всеми любимого… И в итоге стал им. Эс молчал, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. — Тацуя умер с Ханадзавой по моему собственному неосознанному решению, — выдохнул Мирай. Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. Эс обдумывал услышанное, пытаясь сложить кусочки мозаики в единое целое. — И? — подтолкнул он, когда пауза затянулась. Мирай горько усмехнулся — той усмешкой, в которой нет ни капли веселья, только безнадёжность. — Но со временем появились нестыковки, — сказал он. — Воспоминаний «нового» Мирая и людей, что знали его. Всё-таки я не был моим братом. Эс кивнул, начиная понимать. Это объясняло многое — постоянное напряжение Мирая, его вечную готовность помочь другим и полную неспособность помочь себе. — И это противоречие съедало тебя, — тихо сказал он. Не вопрос — утверждение. Мирай закрыл глаза. — Что в итоге и обернулось смертью тела Тацуи, — прошептал он. — То есть меня. Или личности «нового» Мирая. Я уже не знаю, как правильно. Эс откинулся на спинку стула, переваривая информацию. В его голове царил полный хаос, но сквозь этот хаос пробивалось одно ясное чувство — сострадание. — Кавардак, — честно признался он. — Будь у тебя раздвоение личности, я бы понял это проще. Мирай открыл глаза и посмотрел на него с тенью той самой улыбки, которую Эс видел в первые дни — только теперь в ней не было страха, только усталое принятие. — Как знать, как знать, — тихо сказал он. — Мне жаль, что принёс столько неудобств. Эс покачал головой. Этот человек, который только что признался в убийстве собственного брата (или себя?), извинялся за неудобства. Это было настолько по-мираевски, что Эс не сдержал короткого вздоха — не то удивления, не то восхищения. — Нет, — твёрдо сказал он, встречая взгляд Мирая. — Ты и правда хороший врач, даже если в твоей голове бардак. Мирай замер. В его глазах мелькнуло что-то, чего Эс не видел у него никогда — не страх, не тревога, не усталость. Что-то похожее на… благодарность? Удивление? Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Сигнал об окончании допроса прозвучал неожиданно мягко, будто даже система давала им лишнюю секунду на этот странный, хрупкий момент. Эс поднялся, обошёл стол и остановился рядом с Мираем. Тот наклонил голову, подставляя замок на шее — жест, ставший за эти недели почти ритуальным. — Ты держишься молодцом, — тихо сказал Эс, поворачивая ключ. — Несмотря ни на что. Щелчок замка прозвучал тихо, почти нежно. Мелодия чем-то напоминала старые струнные инструменты.

[Not me]

Мирай ходил в коридоре из зеркал. Пытаясь найти что-то, следуя за стрелками. Каждый раз смотря в зеркало он улыбался. Разве не странно, разве не странно Все что реально то лишь фатально. Пока половины будто бы целы Никто не заметит внезапной подмены. Одно из зеркал трескается, и оттуда тянутся руки, хватая «Мирая» и затаскивая в себя. Это мы. Осколки половин. Это мы. Те двое что один. Это мы. Мы вместе ты и я. Это мы. Размытая граница. «Мирай» теперь был в темном пространстве, на него сверху вниз смотрел Мирай, заметным отличием было отсутствие родинки под губой. Опустившись к нему брат улыбнулся. На фото это ты. На фото этом я. Теперь из двух видят лишь меня. Но в отражениях хочу быть тобой, Прошу не оставляй наедине с собой. С Тацуи исчезают очки и он смотрит на Мирая, желая что-то сказать. Но брат закрывает рот рукой открывая рот под слова песни. Ты же я. Имя теперь для двух одно. Ты же я. Забытое собственное лицо. Я же ты. Ты отражение моё. Я же ты. Ты безумие неизбежное. Тацуя закрывает уши пытаясь не слышать этого, тряся головой сбрасывая навождение, Мирай перед ним рассыпается как и окружающая пустота. И кто, скажи, остался со мной? Я без тебя, стал оболочкой пустой. Быть мне тобой, пока живу, Но видимо раньше с ума я сойду. Мирай снова в коридоре из зеркал, он встаёт, избегая смотреть в зеркала он доходит до двери и резко открывает ее. И кто я? В зеркале ли я? И кто же я? Похороненное ли я? И это не я, то не мои глаза. Даже в отражении не мои рукава. Перед ним открытый гроб. Заполненный цветами, но без человека внутри. Мы. Ты и я… Ты же я? Я не я. Не я! Тацуя подходит к гробу, опирается на его стенки и ложится внутрь. Пей-пей-пей, Ни о чем не сожалей. Пусть синий моим цветом, Станет лишь с похожим оттенком, Да, он не станет никогда Такова наша судьба. Пролет камеры, и оказывается, что в гробу лежат двое. Тацуя и «Мирай», что заметно по родинкам под их губами.