глава 36.

В подъезде, слава богам, никого нет, так что, почувствовав себя свободнее, в лифте я напоследок кошусь на соблазнительно близкую шею Сина. На ней размеренно пульсирует артерия — синхронно с глухим стуком сердца под моим ухом. От этого успокаивающего звука и согревающего тепла моё тело тоже расслабляется: пальцы уже не цепляются за Сина, словно скрюченные спазмом когтистые лапы, а мягко обнимают за шею и плечи — приходится сдерживаться, чтобы не погладить непроизвольно. А вот дома, без свидетелей, я как раз была бы не против остаться в руках Сина ещё немного, но нет — в прихожей он ставит меня на пол и опускается, чтобы снять с меня ботинки. — Я сама могу…— слабо тяну ногу из его рук. — Я уже видел, как ты можешь сама. Может, для разнообразия позволишь мне? Разув, поднимает на руки и несёт в спальню. Проклятье, конечно, здесь беспорядок! А от мысли, что Син впервые в моей спальне, только было успокоившийся пульс вновь подскакивает. Что он собирается делать? Как ни в чём не бывало направляется к кровати. Опускает меня. Сердце сейчас выпрыгнет от волнения, но Син словно и не замечает этого. Склоняется надо мной, опершись на руку, а ладонь второй просовывает мне под шею. — Думаю, если ты закроешь глаза, подействует быстрее. Это пугает до ужаса — не контролировать происходящее, когда я лежу на кровати, а Син нависает надо мной так близко, — но я послушно зажмуриваюсь изо всех сил. Однако ничего больше не происходит, лишь спокойное дыхание над головой, и вскоре меня накрывает расслаблением. Я бормочу: «Уже хватит», но Син не реагирует. Надеюсь, он не устал так стоять? Неудобно же. Расслабление наполняет тело приятной тяжестью, и даже моя цепкая тревожность в конце концов сдаётся, уступая место темноте сна. *** Я ем очень вкусный суп, только никак не могу насытиться. Что-то не так… Проклятье! Выныриваю из сна и вот — подушка мокрая от слюней, потому что я спала с открытым ртом. Блин! Хорошо хоть Сина в комнате нет. Внезапная мысль заставляет сбросить откуда-то взявшееся на мне покрывало — но всё в порядке, одежда на месте. Уф. А вокруг и в самом деле пахнет едой? Пока я соображаю, что это за запах, дверь в спальню открывается, и появляется Син с подносом. Весь мой мир норовит перевернуться с ног на голову, потому что на подносе и в самом деле стоит тарелка. — Это… — я сонно улыбаюсь, не находя слов. — Это что? — Гаспачо с креветками. Часто встречается в ресторанных меню. — И ты его приготовил, — мой тон звучит обречённо. — И я уверен, что он не опасен для здоровья. Сегодня что, международный день неловких ситуаций? Сначала носил на руках, теперь принёс еду в постель… Куда это может нас завести? Однако, дождавшись, пока я сяду поудобнее и установив мне на колени поднос, Син отступает к стене — прислоняется, сложив руки на груди. После короткого размышления решаю, что предлагать ему сесть рядом со мной, на кровать, неразумно. Но хочется. Но не стоит. Видимо, по-своему поняв повисшую паузу, Син обеспокоенно переводит взгляд с моего лица на тарелку и обратно, так что я, спохватившись, набираю ложку. Проглотив, мычу одобрительно. Как и ожидалось, суп потрясающий. Разве Син может хоть что-нибудь делать плохо? Голос-в-голове привычно бубнит: Он слишком хорош для тебя. Доев, выдаю вердикт: — Очень вкусный. Спасибо. Но не стоило беспокоиться. Я бы и на кухне поела. — Почему «не стоило»? Разве не принято приносить еду человеку, который плохо себя чувствует? Нервно хихикаю. — Мне вовсе не настолько плохо. Смотри, всё в порядке. Вскакиваю с показной бодростью. Отлепившись от стены, Син делает шаг ко мне, но я демонстративно отвожу руку с подносом и тороплюсь к двери. — Нет! Мне нормально. Я сама отнесу, а ты занимайся своими делами. — Это и есть мои дела. Я официально твой телохранитель, — Син идёт за мной и, судя по тону, слегка закипает. — Я не могу игнорировать эти функции. Дай, пожалуйста, поднос. Но я чуть ли не добегаю до кухни и, увернувшись от очередного его движения, сама засовываю тарелку в мойку. — Почему это не можешь? Возьми и игнорируй! — Ты не понимаешь! Ух, а он, оказывается, умеет повышать голос. Но сейчас я в таком расслабленном состоянии, что даже не страшно. Уперев руки в боки, вздёргиваю подбородок и смотрю ему в глаза. — Да, не понимаю. Хмыкнув, он поникает, понуро опускает плечи. Подумав, говорит спокойнее, подбирая слова: — Вещь, которая не выполняет никакой функции, бесполезна. Я не хочу быть бесполезным. Не могу. Бесполезные вещи уничтожают. Хренасе поворот! Тут уж и с меня мигом сдувает дух противоречия. — Вот как… Да, с такой точки зрения ты прав. Извини. Мм, будешь мороженое? Син кивает. Достав из холодильника припасённый килограмм, усаживаюсь за стойку, а робот занимает место напротив, со стороны гостиной. Оглядывается было в поисках тарелки, но я протягиваю ему ложку и показательно зачерпываю своей прямо из коробки. Поколебавшись, Син присоединяется. — Слушай, но ведь не все вещи выполняют сугубо прикладные функции. Например, есть предметы роскоши… Раз уж он оперирует такими категориями, попробую объяснить на понятном языке. Однако не успеваю я обдумать мысль получше, как Син подхватывает: — Как статусная вещь? Тогда я должен быть похож на таковую. Неожиданно вклинивается Голос-в-голове: Это что-то из БДСМ? Надеть на него ошейник с поводком? Мне нравится! Еле отмахавшись от Голоса с его «рейтингом самых сексуальных ошейников, нет, ты только посмотри!», предлагаю вариант получше: — Или, вот, ещё есть искусство. Картины. Статуи. Они просто украшают жизнь. Да, почему бы ему не побыть божественно прекрасным предметом искусства, лежащим на моём диване? Я бы любовалась им целыми днями. Но Син хмурится недоумевающе: — С этим сложнее. Картины двухмерные, а статуи неподвижные. И не дышат. Я бы предпочёл быть предметом роскоши. Ведь роботов для этого тоже покупают? — Да, — киваю. — Да. И ты вполне похож. Весь такой… классный. Нужно только освежать стрижку время от времени и покупать модные шмотки. Но давай умеренно, я не потяну все новинки высокой моды. Так что? Как насчёт такой функции? Ты уже её выполняешь. — Решившись, всё же добавляю: — И на предмет искусства потянешь. А ещё выполняешь функции моего собеседника. Видишь? Ты совершенно точно не бесполезный. Так что без готовки можно обойтись. Разве что тебе это нравится. Но я вполне нормально живу на пицце и кофе, мне ничего больше не нужно. И в подземке — это было лишнее. Да, у меня иногда болит голова, но я привыкла, всё нормально. Я бы сама добралась. — Ничего «нормального» в этом не было. Давно это началось? Хоть я и собиралась вести себя доброжелательно, сейчас не могу сдержать раздражённый вздох. Вообще-то это унизительно: сидишь напротив привлекательного мужчины, а единственное, о чём он хочет разговаривать, — твои проблемы со здоровьем. Да, это вроде как забота, но мне не нравится выглядеть в его глазах больной развалиной. Надеясь покончить с этим побыстрее, размеренно выдаю информацию: — Приступы головной боли начались после установки системы контроля эмоций. Сначала поставили стандартную… — запнувшись стыдливо, через силу продолжаю: — Но она не подошла, заменили на индивидуальную. Подробностей не знаю. Некоторое время наблюдалась у семейного врача, он выписывал какие-то таблетки, разные, горькие, названий не помню. Потом стало лучше. Сейчас иногда голова болит, но в целом всё нормально. — И сейчас ты не принимаешь никаких медикаментов, кроме этих, — Син указывает на кухонный шкафчик, где стоит конфетница с таблетками, — и двух видов обезболивающего в спальне? — Ты рылся в моих вещах? — я стараюсь держать спокойный тон, но получается так себе. Однако Син смотрит в ответ без всяких признаков вины. — Да. Я должен был найти средство купировать твой приступ. Или ты бы предпочла довести дело до мозгового кровоизлияния? Кровоизлияние в сочетании с системой, установленной в мозгу, может дать непредсказуемый результат — и мысль об этом мгновенно охлаждает. — Нет. Спасибо. Кстати, где ты это взял? То, что уколол. Судя по ощущениям, что-то незнакомое. — Купил в аптеке. Но если ты не начнёшь лечиться, безрецептурные препараты уже могут не помочь. — Не знаю, по-моему, всё не так уж плохо. Син смотрит долго. В конце концов спрашивает: — Записать тебя на обследование? Помявшись, отвечаю прямо: — Нет. Слава богам, Син реагирует спокойно. Не настаивает, не отчитывает. — Ты не ответила на вопрос. Принимаешь только эти медикаменты? — Да, — я поджимаю губы, показывая, что недовольна его допросом. Однако Син подчёркнуто не обращает внимания на мою реакцию. — Тогда, на Одде, у тебя было сотрясение мозга. Когда я тебя толкнул. Извини, но мне показалось, что это лучше, чем очередь из пулемёта. Было что-нибудь ещё? Травмы? Лежала в больнице? — Нет. — Бывали потери сознания? — Иногда. — Как часто? — Раз в пару месяцев. Син оглядывает меня то ли удивлённо, то ли укоризненно. Осторожно продолжает: — И как часто ты плохо себя чувствуешь в подземке? Виновато опускаю голову. Сердце стучит беспокойно. Дышать трудно. — Каждый раз. Всё внутри привычно сжимается в ожидании вспышки гнева. Да, я понимаю, что Син не ударит меня — не должен, — но против страха разумные рассуждения не помогают. Я виновата. За ошибкой следует наказание. Обязано следовать. — Так почему ты туда пошла? Не выдержав напряжения, вскакиваю к кофемашине. Доводы разума — это хорошо, но никогда нелишне отойти подальше от человека, который тобой недоволен. — Не хотела ехать на такси. Чуть было не добавляю: «Так безопаснее», — но в последний момент сдерживаюсь. Не стоит этого говорить, он точно не поймёт, почему подземка, так влияющая на мой организм, кажется мне более безопасной. Да я и сама не понимаю, а желания разбираться нет: в глубине подсознания ворочаются мысли и чувства смутные, но явно пугающие. Лучше их не трогать. Безопаснее просто следовать их требованиям, не докапываясь до причин. — Можно последний вопрос? — М-м? — я делаю вид, что полностью поглощена кнопками кофемашины, хотя на самом деле кофе совершенно не хочется. — Когда конкретно тебе поставили систему? В медкарте это почему-то не указано. — Конечно, потому что запись была в детской карте, а она по закону скрыта. В десять лет. Через два дня после дня рождения. — Надеюсь, это шутка? — он смотрит настороженно. — До восемнадцати такие операции запрещены. Помахиваю рукой с золотым браслетом чипа. — Кого волнует закон, когда есть деньги? — В таком возрасте нужно было разрешение твоего отца. И он разрешил? Взяв чашку с кофе, на этот раз сажусь чуть дальше от Сина. На всякий случай. — Это был подарок на день рождения. Отец надеялся, что я пойду по его стопам, в юриспруденцию, и сказал, что преимущество у тех, кто начинает привыкать к системе как можно раньше. Чтобы не тратить годы на адаптацию, а начать успешную карьеру с первого же суда. Пф-ф, да для конкурсов красоты девочкам вживляют псевдо-органику с пяти лет. Может, уже и раньше. Мне ещё повезло, что отец не захотел сделать из меня куклу для подиума. Голос-в-голове мурлычет: Ты могла бы сейчас быть красивой. Могла бы нравиться Сину и многим другим. Но вместо этого ты убедительно врёшь, что не заинтересована в мужском внимании. Син молчит несколько минут. — Это неправильно. Разве он не видел, что это вредит тебе, — если первая система не подошла, затем пришлось принимать медикаменты… Любой бы понял, что лучше прекратить, разве нет? — Он хотел как лучше. Чтобы я получила престижную профессию. Добилась успеха в жизни. — Но ты, очевидно, не пошла в юриспруденцию. Почему бы не удалить систему сейчас? — Я уже привыкла. Иногда она бывает полезна. Да и лень идти на операцию. — Так, а почему я пью кофе без ничего? Сунув в рот сигарету, щёлкаю зажигалкой, и вдруг замечаю взгляд Сина. — Что? — С подобными проблемами нежелательно курить. И употреблять алкоголь. Я несколько секунд смотрю на него, но, так и не сформулировав внятного ответа, затягиваюсь и отпиваю глоток кофе. Вежливости ради уточняю: — Я не хочу говорить на эту тему. Син тоже возвращается к мороженому. Выглядит спокойным, так что я, закончив, решаюсь задать вопрос, не дававший покоя со вчерашнего вечера. — У тебя есть какие-нибудь планы? — Нет. — Тогда, может, посмотрим что-нибудь? Он кивает, и я прикусываю губы, сдерживая улыбку. Значит ли это, что вчера ему всё же понравилось проводить время вместе, обсуждать что-то? Это могло бы стать нашей приятной традицией. — Сегодня твоя очередь выбирать.