Non Plus Ultra

— Анната... — прохладный металл мундштука ласково скользит по паутине царапин, очерчивая чешуйки сухой, оттеняющейся неонами бледной кожи шеи. Прикосновение ненавязчивое и прохладное, но дразнящее — с нагим желанием воздействовать на его вечно спутанные клубки нервов, воззвать к столь легко воспламеняемым импульсам, подстрекнуть к реакции. Шигараки Томура безумен, и Она его безумие обожает и пестует, потворствуя любому инфантильному выпаду, своевольно-маниакальному поступку. В конце концов, они злодеи. И это — их свобода, заточённая в фацеты и острые, болезненно режущие грани дышащей в затылок смерти. Их злодейская свобода заканчивается там, где начинается геройской лицемерное «правосудие». И, растворяясь в неоново-маревом мороке, они стараются об этом забыть, даже если эта мысль пенится и кипит где-то на отшибах разлагающегося от опьянения сознания. Тонкие губы изгибаются в робкой, но игривой улыбке, а затем они же льнут к одной из царапин. Её поцелуи всегда ласковые и любовные — амальгама, ювелирно соединяющая в себе заботу жены и страсть любовницы — и Шигараки падок и подкупен на них. Потому что в крипте его жизни, мрачной и гниющей, должно быть хоть какое-то наслаждение. И если название ему — банальное, кочующее из века в век, но совершенно необходимое «женщина», то так тому и быть. Дым от кальяна вьётся в воздухе витиеватыми сизыми змеями, вальсируя с разноцветными рябящими светодиодами и вспышками стробоскопов. Клубится, как сам порок, поглощая кислород и перекрывая дыхание. Томура думает, что в том, как женские губы, обведенные тёмной пурпурной помадой, плотно обхватывают кончик мундштука, втягивая смог, а затем медленно выдыхая его кружева, действительно есть что-то неуловимо, завораживающе греховное. И особенно ему нравятся моменты, когда взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз, в чернилах которых тонут даже зрачки, соловеет от кальяна, ударяющего в мозг хмельными всполохами. Эти глаза направлены только, исключительно на него, — Шигараки всегда ревниво следит за векторами её непоколебимой преданности — и это особенно зачаровывает сквозь вуаль дыма и пёстрой светотени, искажающих пространство. Они ощущают себя здесь, в этом клубе, полноправными хозяевами, ведь это одна из их злодейских цитаделей, куда вход героям или гражданским воспрещён. Это здание было выкуплено Ре-Дестро деньгами, а Шигараки — насилием и кровью, поэтому здесь даже обслуживающий персонал вроде барменов или диджеев — лишь их рабы. Теперь они могут делать, что хотят — то, чего Томура добивался, оказалось частично исполнимо лишь посредством ассимиляции Лиги с более крупной и влиятельной организацией. Немного досадно, но, учитывая то, как раболепно перед ним выстилается Ре-Дестро, можно и потерпеть, ведь отныне Шигараки лидер не какой-то неорганизованной мелкой шайки бандитов, а целого преступного синдиката. В блестящих от выпитого алкоголя и выкуренного кальяна аспидных глазах вихрится восторг, когда диджей, ставящий Её любимых исполнителей одного за другим по приказу самого Шигараки, включает одну из песен какой-то уже распавшейся немецкой рок-группы двухтысячных. Томура кривит рот в благосклонно-забавляющейся ухмылке, наблюдая за Ней: за тем, как Она начинает слегка пританцовывать, сидя на диванчике, подпевать и смеяться, явно фальшивя и не попадая в ноты. Где-то в чертогах памяти даже всплывает название группы: «Nevada Tan» или что-то такое. Анната активно знакомила его со своими музыкальными вкусами, и многие песни даже откликнулись в нём, как бы далёк Шигараки не был всегда от творчества или искусства. Музыка именно этой группы Томуре близка: надрывная, рваная, агрессивная, бунтарская. Пульсирует в самих костях, растекаясь раскалённой магмой по венам, вызывая привычные обсессивные порывы к разрушению. До тех пор, пока Она не придвигается ближе, успокаивающе кладя руки на плечи, тем самым заставляя трепещущий и зудящий под кожей Распад утихомириться. Здесь, в этих битах — в голове и наяву — всё становится абстракцией, чем-то, что находится за пределами привычного злодейско-геройского, опротивевшего до горькой тошноты, мира. Эта тошнота всю жизнь, с самого детства, с Томурой, всегда в желудке и горле — свернувшееся уродливым панголином внутри неприятие собственного искажённого существования. Ненависть, ставшая синонимом его сущности, тесным яростным уроборосом опоясывает и сжимает весь мир, но Её трогать не смеет. Потому что лишь Анната — его личная отдушина, кратковременная панацея от самой жизни — способна подарить забытье, словно в кровь пустили морфий, будто тело накачали наркозом. Томура не знает, что именно на него воздействует в Её присутствии: Причуда, которой Она столь прецизионно ловко манипулирует, или же Её тело и личность. И знать не хочет. Он прекрасно осознаёт, что её «Вольтование тьмой» способно играться с отрицательными чувствами, переполняющими его до краёв: забирать их себе, делать из них энергию, которой она и сражается, преобразовывать их в другие эмоции и даже иллюзии — и всё благодаря одной небольшой морионовой кукле-вольту, которую она сама и вырезала по его образу. Для них обоих его самые тёмные душевные порывы как икебана, из которых Она мастерит что-то особенное и неповторимое: мёртвые ядовитые цветы, складывающиеся в красивую экспозицию, повергающую врагов. Шигараки нравится осознавать, что именно энергией из его эмоций Она способна убить какого-нибудь героя — одного из множества, которых он всеми фибрами презирает и ненавидит. Именно поэтому они — лучший злодейский тандем, учитывая то, сколько в нём ненависти и иных негативных эмоций, которыми Она безгранично может пользоваться несколькими прикосновениями к нему самому и его вольту. А в моменты покоя — забирать их себе, крепко прижимая Шигараки к своей груди как любящая мать, даря ему целительные спокойствие и лёгкость. — Как оно ощущается? — вдруг спрашивает Шигараки на ухо низким хриплым голосом, от которого Её всякий раз бросает в сладостную дрожь, потому что Она вновь делает это без его разрешения. Ей никогда и не нужно его позволение, ведь Она знает, как сильно он устал от этого огромного траурного коллапсара в своём нутре. Как сильно устал от самого себя. — Когда ты питаешься моими гневом, ненавистью, разочарованием и болью? Она слегка отстраняется, ласково оглаживая пальцами его лоб, веки, скулы, челюсть и губы, словно личный врач при пальпации . После столь тяжёлой и болезненной битвы с Ре-Дестро Шигараки лишь недавно снял бинты и гипс, однако не все раны затянулись, и Анната знает об этом. Иногда Томуре кажется, что Она считывает каждое его физическое и душевное состояние, разгадывая, словно простейшие шарады. Томура осознает, что это не так, но даже ему изредка хочется, чтобы в этом одиноком промозглом мире был хоть один человек, способный понять его — и Анната делает это. Глубоко внутри, в том закутке его души, где ещё не всё пожрала ненависть, Шигараки бесконечно благодарен Ей за это. Она немного молчит, прежде чем ответить плутовато-кокетливым и паточно-тягучим голосом, засахаривая и одновременно остря свои слова: — У тебя — как десерт. У тебя эти эмоции... вкусные. Наверное, стали ещё вкуснее с тех пор, как мы начали встречаться. Пожалуй, для нас моя причуда — взаимовыгодный симбиоз. Ты получаешь облегчение, а я наслаждаюсь. Шигараки не может не усмехнуться, крепче стискивая женскую талию и притягивая Её ближе к своей груди. Он убирает длинную тёмно-каштановую прядь с бледного круглого лица и заправляет её за ухо — хрустальная нежность, которую он позволяет себе крайне редко, почти никогда. — Ты демоница. Еще и маньячка. — Как Банши , да? — мгновенно находится Анната, трепетно прижимая ладонь Шигараки к своей щеке, отчего он на автомате сгибает два пальца, помня о «Распаде». — Или даже как демоны Рунтерры из «Лиги легенд»? Томура не может сдержать широкой ухмылки. Она знает лор игр, в которые они оба играют, даже лучше его самого, но в этом нет дотошного задротства, душного фанатизма. В конце концов, все фанатики — что ненавистные им обоим до бруксизма с белыми мушками перед глазами Пятно и Мидория Изуку, что другие — лишь безликие пустышки. Картонные болванки-подражатели без малейшего проблеска индивидуальности, не способные ни на что другое, кроме как слепо имитировать своих кумиров и играться с их вотивами . Эти мерзкие фанатики Всемогущего должны сдохнуть самой жалкой и мучительной смертью вместе со своим фальшивым Небожителем, которого они, злодеи, вскоре низвергнут в инферно. — Неплохая отсылка, — Шигараки оставляет на шее своей девушки лёгкую печать-укус, тут же юрко проводя по ней языком. То, что происходит между ними — не любовь и не счастье, потому что Шигараки не знаком с такими понятиями, а тем более — чувствами. Ведь они слишком зыбки и непостоянны, чтобы существовать в тех содержаниях, которыми люди привыкли их наделять. Но он может назвать это послаблением, когда вместе с Её поцелуями и объятиями, словно в выедающей, сильнодействующей, но безболезненной кислоте растворяются цепи, сковывающие его рассудок и тело. Релаксацией, лёгкой нирваной. Возможно, в какой-то мере даже свободой. И это лучше любого лицемерного, идеализированно гнилого «спасения». Свобода, за которую Шигараки и Лига, а теперь уже Фронт Освобождения, борются — достигается лишь с Ней, и это иронично, потому что слишком просто. Его индивидуальная свобода — не более того — на которой он, конечно же, ограничиться не может. Потому что больше нет путей отступления. Иногда, но чаще, чем следовало бы, Шигараки кажется, что его свобода — это смерть. Разрушение, полное уничтожение всего сущего, включая себя самого, потому что это единственно верный тотальный способ очищения от всякой грязи: геройской, злодейской и людской. Потому что лишь так можно реконструировать свою жизнь, больше не подлежащую никакому восстановлению. Потому что он никогда не был способен созидать и строить — вот только манускрипты истории впитывают в себя войны и оставленные после них руины едва ли хуже эволюции и построенных зиккуратов в расцветах эпох. Их — злодейские — планы, цели и мечты похожи на звёздное кладбище. И сами они — такая же звёздная могила с мёртвыми потухшими космическими телами, которые уже никогда не загорятся. Они смирились с этим — и теперь хотят погасить других. Деструктивные мысли тонут в соединении губ и теряются в кольце Её рук на его шее: Шигараки прикрывает глаза, растворяясь в остром мятно-перечном вкусе наргиле , смешанном с терпкой сладостью «Зомби», «Зеленой феи» и «Пина-колады», которые Анната уже успела осушить. Их языки соединяются в вульгарности поцелуя — влажного, страстного, патологически-забвенного. Вселенная сужается до мизерного расстояния меж их телами — лишь для того, чтобы превратиться в ничто и все, в пустоту и одновременно сингулярность, когда никакого пространства не остается, и они плотно прижимаются друг к другу. Опорой под ней внезапно становятся колени Шигараки, который резко и несдержанно тянет её на себя, обхватывая талию руками, умеренно налитыми мышцами. Плутоватая усмешка Аннаты разрывает затянувшийся поцелуй, и женские по-детски миниатюрные пальцы подносят мундштук ко рту лишь для того, чтобы между их губами взвился дым, как присяга и последующее клятвопреступление. Поцелуи перемежаются с затяжками дымом — они вдыхают его по очереди и выдыхают уже в слиянии губ, из-за чего мысли закручиваются чадной фрактальной круговертью. Кальян раскуривается аккуратно, задерживая дым во рту около горла и затем медленно выпуская, чтобы он произвел нужный эффект, вонзающийся в мозг сгустками дофамина. Никакой спешки, полная отдача процессу, столь похожему на сакральный ритуал, позволение фимиаму завладеть головой и телом. Это полная противоположность их злодейскому образу жизни, той бесконечной череде сражений со злодеями и героями, — Шигараки всегда найдет, с кем поконфликтовать, будь это чертовы студенты UA или Пятно, Восстановитель и Ре-Дестро — где скорость и концентрация так важны. Это забвение, столь необходимое им сейчас, когда все насущнее тает под куполом стеклянной крыши над их головами, сквозь которую бликуют звёзды ночного неба, поглощённые пёстрыми клубными градиентами. Анната ассоциирует этот момент с подготовкой к мумификации. Словно их с Шигараки еще живые тела омываются благовониями для будущего совместного захоронения в двуместном саркофаге. Будто это подготовка для перехода в Аменти после — она предчувствует это всем существом — последних, решающих битв с героями. Как Клеопатра, соорудившая для них с Антонием мавзолей, предчувствуя смерть обоих. Возможно, они наконец обретут долгожданное забвение, и их мятежные души упокоятся? Потому что для злодеев — в частности, для них двоих — либо победа, либо смерть. Никаких полумер с унизительным заточением в Тартар они никогда не приемлют, а лицемерные «руки помощи» от героев — отсекут. Нет ничего более омерзительного, чем жалость врага, скрывающего свое превосходство под вуалью «добродетели» и «эмпатии». Анната думает (днями и бессонными ночами, когда страх за них обоих пробирается под кожу липкими противными щупальцами — слишком часто — чаще, чем хотелось бы), что они с Шигараки могли бы сбежать куда-нибудь далеко, где их не могли бы достать ни герои, ни злодеи. Вот только самому Томуре она озвучить свои мысли не позволяет, ведь знает, что Он будет стоять на своём до конца, а позорно сгинуть ему не позволят гордость и амбиции. Как Анната ни презирает фатализм, она понимает, что от себя всё равно не убежишь, и никакой громоотвод не станет препятствием для смертельной грозовой бури, устремлённой прицельно к тебе. В этом нет рока, но есть закономерность. Борьба добра и зла, героев и злодеев, блюстителей порядка и его нарушителей, как в любых сказке, комиксе или криминальной статье — неизбежна. И, если не победа, то смерть. Выбор смерти для неё был очевиден уже в момент первой встречи с Томурой — быть связанной с Ним, слитой и влитой в Него, неразрывно сцепленной с Ним в предсмертных объятьях. Даже если в наказание за все совершенные грехи им обоим предречена смерть от Распада — она не задумываясь примет её вместе с Ним. Потому что если для него Она — идиллическая Свобода, то для нее Он — одержимое зависимое заточение. — Memento Mori , — горячечно шепчет Анната в бескровные сухие губы Шигараки, отрываясь от их затяжного поцелуя, и он незамедлительно отвечает на одном выдохе: — Всегда. Они часто переговариваются латинизмами, зная их значение, лишь между ними: личное, сокрытое от остальных, сакраментальное. Потому что в этих словах слишком много смысла, балансирующего на пересечении линий их схожего мировосприятия. Потому что им нравится ловить из уст друг друга то, чего другие не понимают. — Non Plus Ultra , — слегка скалится Шигараки, и в горле Аннаты щекотно клокочет смех, когда она легко проводит в меру длинными заострёнными ногтями по царапинам на его шее. Герои присвоили этот латинский афоризм, подмяв под себя, ведь истинное его значение, написанное на Геркулесовых столбах, — «Дальше некуда». Как бы герои, подпитываемые одним лишь бесконечным тщеславием, ни пытались строить из себя Богов, человеческое тело и сознание имеют границы. Всё в этом мире имеет границы — это законы природы, пытаться нарушить которые чревато. Всё имеет свой надир и зенит. Выше головы всё равно не прыгнешь, иначе сломаешь череп, но они, спесивые ослеплённые глупцы, похоже, этого не понимают. Поэтому именно злодеи должны столкнуть каждого из них в самые грязные на свете клоаки, кишащие паразитами, с их мнимых Олимпов, ломая их липовые нимбы вместе с костями. Ведь именно такими искажёнными понятиями герои манипулируют гражданскими, средствами массовой информации и даже правительством. Их кричащие лозунги и имена, рейтинги и ТОПы, маркетинг, сомнительные «подвиги», заснятые на камеру — всё точечно направлено на манипулирование людьми, чтобы править посредством всего вышеперечисленного безмозглым стадом, которое каждое «спасение» принимает за чистую монету. В то время как злодеи вынуждены почти всю жизнь бедствовать, гонимые розгами остракизма, герои — «соль земли» — пожинают свои лавры как полноправные победители. И если в голове Шигараки со временем улеглась и примирилась эта мысль, в сознании Аннаты она до сих пор неистово встаёт на дыбы, не способная укротиться. Всё из-за того, что она искренне считает, что злодеи — Божья длань, ставящая героев на место за их честолюбие и лицемерие, раз уж на это не способны ни общество, ни правительство. Потому что, когда кто-то возводит себе культ личности, превращая своё сообщество в пантеон Богов, обязательно должен быть кто-то, кто заставит их поплатиться за злоупотребление этой властью. Именно поэтому геройский гибрис-синдром пора купировать. — Герои исковеркали такой знаменательный латинский афоризм, верно? Ненавижу их даже за то, что тронули латынь, переиначив под себя: этот язык их не достоин, — шипяще воркует Анната, ластясь к Шигараки, на что тот кладёт здоровую руку на её макушку, прижимаясь к ней лбом и говоря в несвойственной ему манере: — Не хочу больше говорить о них. Сейчас есть только мы и этот момент между нами. Больше ничего. Анната затаивает дыхание, влюблённо улыбаясь Шигараки. Сейчас, в этот момент, окольцованный тесным циферблатом часов, на котором стрелки идут неумолимо быстро, напоминая о себе постоянным тиканьем в черепе, есть только они. Никто не встанет между ними сейчас: ни герои, ни другие злодеи, ни сама смерть. И, чего бы ни предвещало будущее, сейчас — пока вокруг кружит кальянный дурман, от стен и пола рикошетят кислотные вспышки, а небо под стеклянным сводом испещряют кристаллы звёзд, — весь мир катится к чёрту. Их губы снова сталкиваются в жадном поцелуе. Потому что на первых страницах Библии Нового Мира их запечатлеют либо как победителей, либо как смертников. И оба варианта их устраивают.