Часть 4

Элизабет стояла на улице рядом со зданием, где проходили бракосочетания, держа в руках белоснежную фату. Ткань казалась ей теперь не символом чистоты, а тяжёлым напоминанием о том, чего она не хотела. Она не замечала, как к ней подходит хмурый парень — мысли кружились вихрем, не давая сосредоточиться ни на чём, кроме собственной боли. — Элизабет, — позвал её голос, тихий, но настойчивый. Она вздрогнула и повернулась. Перед ней стоял Оливер — его лицо было серьёзным, в глазах читалась смесь тревоги и странной, почти отчаянной решимости. — Оливер? — она удивлённо посмотрела на него, а потом, быстро вернув себе привычное хладнокровие, спросила чуть резче, чем хотела: — Чего тебе? Почему не с Каролиной? — С ней твой брат, — произнёс он, не отводя взгляда. Его слова прозвучали не как удар, а скорее как констатация неизбежного, от которой становилось только горче. Элизабет почувствовала, как внутри всё похолодело, будто кто-то вылил на сердце ледяную воду. — Но он был со мной… Видимо, я задумалась и не заметила, как осталась одна, — пробормотала она, сама слыша, как жалко и растерянно звучит её голос. — Они лишь говорят, ничего большего, — спокойно произнёс Оливер, бросив короткий взгляд в сторону здания, где сейчас находились Тома и Каролина. — И он любит лишь тебя. — Знаю, — прошептала Элизабет, опустив глаза. Её пальцы непроизвольно сжали тонкую ткань фаты, сминая её. — Но на душе всё равно неспокойно. Каролина же она такая… — Мерзкая, противная, — закончил за неё Оливер без злобы, скорее с усталой обречённостью человека, который слишком долго терпел то, что ему не нравилось. — Знаю. Элизабет кивнула, не в силах подобрать слова. Она знала, что Оливер прав, но логика не могла унять ту колючую тревогу, что сжимала грудь. Её брат, её единственный родной человек, был сейчас с девушкой, которую Элизабет всегда считала соперницей, а теперь и вовсе врагом. И от этого становилось особенно горько — словно кто-то пытался переписать саму суть их семьи. — Что же мне делать? — тихо спросила она, подняв на Оливера глаза, в которых застыли слёзы, готовые пролиться в любую секунду. — Как мне справиться с этим? — Ты должна быть сильной, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которой ей сейчас так не хватало. — Ты всегда была сильной, Элизабет. Ты справишься и на этот раз. Она снова кивнула, но внутри неё всё ещё бушевала буря эмоций, разрывая её на части. Она не могла понять, почему Тома сейчас там, с Каролиной. Почему он оставил её одну? Почему не взял с собой? Оливер заметил её растерянность, её хрупкость, которая проглядывала сквозь маску спокойствия, и подошёл ближе. Он осторожно положил руку ей на плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём было столько поддержки, сколько не было во всех красивых словах на свете. — Помни, что он любит тебя, — тихо, но твёрдо сказал он. — И ты всегда была для него на первом месте. Это не изменится ни из-за свадьбы, ни из-за родителей, ни из-за чьих-то планов. Элизабет посмотрела на него с благодарностью, в которой смешались облегчение и новая, уже совсем другая боль — боль от того, что она вынуждена принимать поддержку от человека, которому сама причинила боль. — Я постараюсь, — прошептала она, стараясь скрыть дрожь в голосе, но у неё не очень получалось. Оливер кивнул, будто принимая её обещание, и сделал шаг назад, оставляя ей пространство, в котором она могла собраться с мыслями. — Если понадобится помощь — я здесь, — сказал он, ещё раз взглянул на неё и, развернувшись, пошёл прочь, растворяясь в сумерках улицы. Элизабет снова осталась одна. Она посмотрела на здание, где всё ещё горели огни, и почувствовала, как в груди разгорается упрямое, почти отчаянное пламя. Она не знала, что ждёт её впереди, но одно она знала точно: она не сдастся. Не позволит страху и сомнениям взять верх. Она будет бороться за свою любовь и за свою семью. И пусть Каролина пытается забрать у неё брата — она не позволит этому случиться. Она будет сильной, как всегда.

***

Каролина, погружённая в свои мысли, смотрела вдаль, словно пытаясь разглядеть в туманной дымке ответы на вопросы, которые мучили её всю жизнь. Её свадебное платье казалось теперь не роскошным нарядом, а тяжёлыми доспехами, сковывающими движения. — Как тебе эта правда о твоём отце? — спросил Тома, с интересом и лёгкой тревогой наблюдая за мадемуазель Абер. В его взгляде не было осуждения, только искреннее желание понять. — Ты спрашиваешь так, будто не удивлён, — ответила она, медленно переводя взгляд на Тома. Её голос звучал ровно, но в нём дрожала тонкая струна напряжения. — Догадывался, — признался он, слегка пожав плечами. — Читая в интернете очередные слухи о богатых семьях, особенно о наших: Аберах, Робёрах и Бондах. Там столько сплетен, что иногда в них проскальзывает капля правды. — И что дальше? Брак по договорённости? — продолжала она, не сводя с него глаз, будто пытаясь прочитать в его лице то, что он не решался произнести вслух. — Не знаю, — честно ответил Тома. — Но думаю, мы должны собраться все вместе, кроме взрослых. Родители дали нам шанс всё изменить — не словами, а своим молчанием, своей растерянностью. Они не остановили нас, когда мы начали говорить правду. — Отличная идея, — сказала Каролина, машинально поправив складки свадебного платья, словно пытаясь привести в порядок не только наряд, но и свои мысли. — Спасибо, Тома. — Угу, — коротко кивнул он, но в этом простом звуке было столько тепла, что Каролина невольно улыбнулась — впервые за весь этот безумный день. — Ты действительно любишь свою сестру Элизабет? — спросила она, и вопрос прозвучал не как попытка задеть, а как искреннее любопытство человека, который пытается разобраться в чужих чувствах, чтобы лучше понять свои собственные. — Да, — без колебаний ответил Тома, глядя ей прямо в глаза. — Больше жизни. — И как давно? — не унималась Каролина. Ей вдруг стало важно услышать эту историю, будто, узнав о чужой любви, она могла лучше разобраться в себе. — Около года или больше, не помню точно, — сказал Тома и после короткой паузы добавил: — Родители знают. Каролина замерла, переваривая эту информацию. Она ожидала услышать что угодно, но не это. — Знают… и ничего не сделали? — прошептала она скорее себе, чем ему. — Думаю, они просто не знают, что делать, — вздохнул Тома. — Для них репутация семьи всегда была важнее всего. Но в какой-то момент даже репутация становится слишком тяжёлой ношей. Каролина кивнула, понимая его слова лучше, чем он мог предположить. Её собственная семья была построена на репутации, на внешнем блеске, за которым пряталась пустота. — Знаешь, я раньше думала, что сила — это когда ты можешь унизить слабого и заставить всех бояться, — неожиданно призналась она, глядя куда-то в сторону, чтобы не встречаться с ним взглядом. — А теперь понимаю, что настоящая сила — в том, чтобы признать свои ошибки, не прятаться за маской и не делать больно тем, кто этого не заслуживает. Тома внимательно слушал, не перебивая, не осуждая. — Это непросто, — наконец сказал он. — Особенно когда всю жизнь тебя учили другому. — Да, — согласилась Каролина, и на её лице мелькнула горькая улыбка. — Но я хочу попробовать. Хочу быть другой. Не такой, какой меня воспитывали. Тома кивнул, давая ей понять, что принимает её слова всерьёз. — Тогда начнём с малого, — предложил он. — Соберёмся все вместе: ты, я, Элизабет, Оливер. Поговорим без масок и без ролей. Может быть, вместе мы придумаем, как выбраться из этой ловушки, которую для нас расставили взрослые. Каролина снова посмотрела на него и на этот раз улыбнулась уже искренне, без тени надменности, которая раньше была её второй кожей. — Хорошо, — кивнула она. — Давай попробуем. И в этот момент ей показалось, что тяжёлый груз, который она носила годами, стал чуть легче. Не исчез, нет — но дал ей возможность дышать свободнее.

***