life from scratch

      Девятый калибр пролетел прямо под мочкой, срезая черные патлы вместо кожи. Майка пропитана кровью, порохом и антисептиком, комбинируя невозможный смрад. В крови бушует адреналин как дикий волк, не знающий себе места, зрачки расширены по всей радужке глаза, «бей или беги» — все, что пульсирует в голове предупреждением. Они выбрали первое, а потом — второе.       — Ты в порядке?       У нее порвана бровь и кровь стекает по лицу тонким ручьем, уходя под грязную безрукавку. Тодзи пытается понять, насколько ее состояние сейчас граничит с потерей сознания или, возможно, безумием. Не сказать, что его напарница всегда была чики-пики, но сейчас она продемонстрировала свой критический уровень. В ее аккуратных, но опасных руках, ждет приказ М16 , который почти перевешивает ее и у которого только наполовину заполнен рожок; на плече висит сумка с украденным. У нее загнанное дыхание, но взгляд обещает полное уничтожение ближайших пять километров. И придорожный магазин, который максимально хуевый для защиты, в этом поможет.       Тодзи глубоко вздыхает, прячась с ней за прилавком. На его плече две сумки, из-за которых их хотят ебнуть как собак.       — Ништяк, если не считать, что меня колбасит, — признается дрожащим голосом Мегуми, стирая тыльной стороной ладони кровь с щеки. Оборачивается на Тодзи: — Мы разве только три сумки смогли вынести?       — Остальные две я сбросил в кювет, так что придется вернуться.       — Ты веришь, что мы выберемся?       — А хули ты сомневаешься?       — Нам пробили шину на байке и мы не знаем, сколько их за нами.       — Большая часть осталась в лаборатории. Мы с тобой и не из такого дерьма выходили, Мегуми, так что матку в руки и готовься.       Тодзи проверяет собственное оружие — излюбленный M4A1 , который еще никогда его не подводил и выполнял любой приказ безоговорочно. Только люби его, чисти, обращайся как с первой девушкой — и он будет как послушная сука, которая сделает все, если подкинешь парочку зеленых хрустящих баксов. Мегуми громко вздыхает, не чувствуя в теле боли, сбрасывая сумку на пол.       — Если свалим, то я закажу десять шлюх и снюхаю одну сумку мета, — заявляет Мегуми, на что Тодзи заржал как больной.       — Я с тобой.       — Ты все оплатишь.       — Охуела?       — Да.       За магазином стало подозрительно тихо, в ушах слышится сердцебиение. По черной майке расползается кровь, но Тодзи буквально не чувствует боли из-за адреналина. Он не уверен, что не пропустил куда-то в тело пулю девятого калибра, но сейчас его не это интересует.       Его интересует то, что Мегуми внезапно исчезла из-за прилавка.       Упрямая сука.       Оборачивается — девчонка, которую не берут ни пули, ни бомбы, выбежала в полусогнутом состоянии через черный выход, ничего не говоря. Тодзи пытается дернуться за ней, но тут же панорамное магазинное окно оказывается разбитым из-за гранаты, разрушая прилавки и продукты взрывом. Тодзи остается невредим, если не брать одно блядское исключение: Мегуми пошла против плана и, блять, этим сильно его разозлила.       У Тодзи много проблем: очевидных и не очень. И есть основная проблема, глобальная, капитальная и неконтролируемая — гнев.       С полок от взрыва упал весь алкоголь, разбиваясь у него перед кроссовками.       Тодзи лопается идентично — троих забирает точными выстрелами.       Ебаная, просто ебаная дура, которая смерти не боится.       Минута — пули прекратились.       Тодзи переводит дух, прислушиваясь. В магазине плюс-минус осталось десять патронов, и аккуратно выглядывает — и эта упрямая сука, у которой в вооружении короткие шорты и пробивной характер, стоит прямо посреди магазина в полной разрухе с порванной во всех местах безрукавкой, только грудь прикрывая. Крови по телу стало больше, смотрит прямо на него и загнанно дышит. Осколки, пустые гильзы, потекший алкоголь, перебитые мудаки, лужи крови, потерянная жизнь. Мегуми стоит на дрожащих ногах то ли от испуга, то ли от радости. Винтовка на плече, Тодзи на расстоянии пятнадцати метров через прилавок смотрит. Ученик переиграл учителя.       — Тупые ублюдки не были в курсе, что я могу залезть на крышу, и как же эти ублюдки хотели меня.       А Тодзи на ноги встает, упираясь об кассу. Втащить хочется до опизденения.       — Какого хуя ты мне не сказала?       — Ты бы потащился за мной. Это очевидно, — с придыханием. — И позиция у нас была говно.       — Упрямая стерва, блять, — гневно смотрит на нее. — Еще раз, блять, пойдешь против плана — тебе пиздец. Не смей так больше делать.       — Мы теперь в новостях, Тодзи! Мы были громче Боннары !       — Нам надо сматываться.       — …или мы как Бонни и Клайд?       — Смешно.       Тодзи с трудом встает напротив нее, заглядывая в эти зеленые глаза, на эти красные от крови губы, в это полное отдачи лицо. Мегуми ниже его на голову, снизу смотрит, энергетикой давит и показывает: все твое преимущество перед мной — рост, Тодзи.       — Ты теперь мне должен шлюх и мет.       — Еще что я тебе должен, шпана?       — Можно и на этом сойтись.       — Ок.       — А хотя…       Мегуми улыбается, когда улыбается он. Они друг друга знают уйму времени: столько вместе не работают и не живут. Он хватает ее за шею, прямо под челюстью, не сдавливает и не принуждает: Мегуми добровольно утыкается в мокрый, смазанный и грязный поцелуй, стоило ему притянуть. Их сердца сейчас от тахикардии тупо остановятся, но, блять, это не помешает им двоим страстно целоваться в разрушенном придорожном магазине, где недавно взорвалась граната и ненавидеть друг друга той любовью, когда вместе тесно, а врозь скучно.       Тодзи пользуется моментом дважды: углубляет на пять секунд и резко девчонку пихает от себя, отбирая пустой М16. В ее глазах азарт и гнев. Тодзи не против.       — Идем за оставшимся метом. До ближайшей цивилизации — три часа пешком. Хозяину отдай пятьсот баксов, чтоб сделал вид, что сюда влетел орел.       Тодзи сопровождает ее взглядом. Облизывает губы: девчонка щеголяет голыми ногами, а короткие шорты не скроют складки бедер.       — Как скажешь, шеф. ***       По началу, они не ладили. Тодзи — своенравный взрослый мужик, который уже столько говна видел, что его невозможно переубедить. Его характер выстроен временем и пулями, и он никогда от этого не откажется: это — его составная часть, его каркас, и где он будет, лишив его этого?       Тодзи знает и себя, и свои минусы. Это делает его сильнее многих — признание собственных недостатков, над которыми очень нужно поработать, но ему не до этого. К тому же, некоторые недостатки нельзя ими назвать: упрямство, твердолобость, амбициозность и перфекционизм. Из очевидных недостатков у него неумение распоряжаться деньгами, неконтролируемый гнев и неумение разговаривать с женщинами. Мегуми — не женщина, а девчонка, невинная и мелкая пиздючка, которую кирпичом придавить легко. С ней еще тяжелее за счет возраста. Правда, Тодзи готов признаться: эта девчонка какого-то хуя легко получает его снисходительность.       — Ты когда-нибудь хочешь быть нормальным?       Мегуми отличается от других одним: ебанутостью, проявляющейся в разной степени тяжести.       — Семья, карьера, отпуск два раза в год, дети, дача… — Мегуми перечисляет по пальцам, сидя на качели. Тодзи стоит рядом, облокотился на раму качели, курит свои злоебучие, абсолютно вонючие сигареты. — Чтоб до тебя не могла докопаться налоговая, понимаешь?       Тодзи делает глубокую затяжку, давая себе время на подумать, пока Мегуми раскачивается из стороны в сторону в три ночи где-то в ебенях на чужой детской площадке.       — Я с юношества то и делаю, что бегаю от налоговой и законов. Ты серьезно думаешь, что так легко поменяться?       — Ну, насколько я помню, у тебя только среднее образование… Ты легко можешь устроиться на склад или водителем.       — Заебись, — рассмеялся.       — Будешь платить налоги великой стране, ничем не отличаться, жить от зарплаты до зарплаты, работать на папочку… — Мегуми раскачивается сильнее, смотря в ночное небо, говоря куда-то вперед. Прическа стала еще хуже. — Может, ты найдешь себе домашнюю женщину, которая всегда будет с тобой, родит тебе ребенка и всегда будет стоять у плиты и просить тебя резать овощи на салат. Заведешь кошку или собаку, возненавидишь ребенка и жену через пару лет.       И резко останавливается, шаркая кроссовками по песку. Смотрит в небо, говорит прямо, без прикрас, заставляя Тодзи делать затяжки поглубже. Спустя полгода, она изменилась, потому что он немного постарался: она — чертовски умная девчонка, имеет прекрасный аналитический ум и дипломатические замашки, благодаря которым договариваться стало гораздо проще в его реалиях. Привыкать к ней было очень сложно, да и Мегуми не особо людимая. Единственный, кто в ее окружении полностью получил ее доверие и умения — Тодзи. Она помогает ему как может, как он позволяет. Тодзи признается: он привык к ней, даже к ее проблемам. Какими бы они не были.       — Хотя, ты не выживешь в таких условиях, — загадочно говорит она, рассматривая созвездия. — У тебя нет водительских прав, но ты водишь машину как стритрейсер, презрение к нормам общества, социально опасен и владеешь тремя видами оружия, имея на личном счету сотни убитых. Ты лучше грабишь банки, нежели ведешь бухгалтерский учет. Скорее всего, тебя убьют в «нормальной» жизни: или месть, или придавит на заводе прессом.       Мегуми оглядывается на него. Тодзи не сводит с нее взгляд.       — Так в чем твоя проблема?       — Что-то ты сегодня про меня пиздецки дохуя говоришь, — сбросил пепел.       — Ты меня спас полгода назад, но я даже о тебе ничего не знаю…       — А что ты хочешь узнать?       — Твою фамилию. Начнем с простого.       — Тебе она нужна, чтобы быть мне другом?       — Так я буду чувствовать, что мы — близкие.       Тодзи отпрянул от рамы, почесал затылок. Мегуми заставляет его испытывать эмоции. Всегда упрекает — не делает хуже.       — Скажи мне: сможет ли рыба долго на суше прожить? — Мегуми на вопрос молчит. — Вот. Не сможет. По этой же причине я не смогу быть нормальным, Мегуми, как девяносто процентов людей на Земле. Попал один раз — и больше не выберешься.       Тодзи встает напротив нее, ветер гуляет в черных волосах. Мегуми сидит на качели, смотрит на него, внимательно слушает.       — Да, ты прав, прости за тупой вопрос.       — Все хорошо, — Тодзи делает последнюю затяжку и выкидывает бычок. — Я не против поболтать с тобой хоть иногда.       Мегуми тушуется. Тодзи руку на волосы кладет, поглаживает. Мегуми никогда не боялась его. Даже когда у него включается безумный режим и готов резать все живое.       — Мегуми.       — Что?       — Какая у тебя мечта?       Мегуми опирается головой об цепь качели, наслаждаясь легким массажем головы. От Тодзи прет смрад табака, но настолько уже привычный, что давно не раздражает. Глубоко вздыхает, моргает медленно, — спать хочет.       — Хочу стать нормальной, но у меня нет выбора.       Тодзи хмыкает.       — Выбор есть всегда. Это ты себя в рамки загоняешь.       — Я уже в волчьей пасти. И голова у меня уже откушена.       Тодзи взгляд опускает — зеленые глаза в плену держат, счетчик обнуляют, заставляют на краю лезвия ходить. Мегуми заставляет людей разбегаться, трепетать, быстрее пули бежать, хотя ее призвание — собирать оригами и пить матчу раз в день.       — Не думай, что это — твоя вина.       Пальцами зарывается ей в челку, приглаживает. Девчонке в душу смотрит.       — Я-то сделала свой выбор.       Мегуми встает перед ним. Его рост и тело — единственное преимущество перед ней.       — Собственно, как и ты.       Тодзи тоже делает свой выбор. В чужую пользу. ***       Тодзи стоит в комплекте рашгарда, не пряча лицо. Все строго в черном цвете. Мегуми сидит рядом на стуле, держит в руке штурмовую винтовку, а на ее лице грязь и сажа. Их двоих изрядно помотало, боеприпасы почти кончились, а снаружи вот-вот подоспеет подмога. Если они сейчас не ускорятся, то их тупо переебашут и кинут в канаву.       — Создаешь проблемы мне — я создаю их тебе, — строго начал Тодзи, смотря на связанного мужика на стуле. Мудила засел у себя в кабинете и наблюдал по камерам, как его охрана раз за разом сокращается и падает с лестниц. Мегуми на выдумки хитра. — Я пиздецки зол, а когда я пиздецки зол, кто-то пиздецки страдает.       — Я ничего не знаю.       — Знаешь. По ебалу вижу.       — С каких пор ты работаешь со школьницей? — намекает мужик на Мегуми, которая молча — потому что так приказал Тодзи — смотрит на расправу.       — Эта школьница может надавать тебе по самые яйца похуже меня, мужик. Я здесь не из-за тебя, а из-за твоего босса, который украл у моего заказчика очень важную вещь. Либо дружим, либо тебе пизда.       — Второе.       Мегуми спокойно, слишком спокойно смотрит на этот цирк. Тодзи не стесняется ее: девчонка уже бегает с ним месяц, и за это он ей «платит»: позволяет жить эту ебаную жизнь в относительной безопасности, зарабатывать неплохие деньги и хоть с кем-то разговаривать. Ей не особо нравится такой лайфстайл, но отчетливо понимает: это — лучшее, что могло попасться ей в данный период времени. Тодзи отличается просто омерзительным, мерзким, пиздаебучим характером, отчего она не скрывает своего презрения к «спасителю». Тодзи и не пытается быть белым и пушистым с этой школотой, давая жизненные опыты такие, что после него даже грудной повзрослеет. По большей части, он запрягает ее грязной работой: следит за оружием и домом. Тодзи увидел в ней очень редкий навык: дипломатия. Школьница какого-то хера может легко идти на контакт с людьми и вешать лапшу на уши. В последнем и Тодзи преуспел.       Тодзи делает шаг к мужику, бьет его прикладом по скуле. От удара лицо повело в сторону и лопнула кожа. Мегуми хладнокровна к насилию и крови, но неравнодушна к одному единственному, кто насилие и кровь порождает. Каждый день. Ночами и днями. Кто не спит, скучает, век равнодушно живет. Тодзи живет по принципу Броуна, а Мегуми «слюбится, стерпится».       Мегуми трет шею.       — Еще раз? Или мне по челюсти въебать?       — Ты в любом случае убьешь меня. Смысл?       — Смысл в том, что я знаю тебя, а ты знаешь меня. Я каждый раз выхожу на тебя, даже когда ты придумываешь абсолютно ебучие псевдонимы. Твой босс — мудак, а кто работает на мудака-босса, с тем разговоры короткие. И ты знаешь, что у меня проблемы с гневом.       Мужик замолкает, повиснув на стуле со связанными руками. Тодзи хорошенько приложил его пару раз по лицу, и оно всплывает гематомами. Тодзи пару секунд ждет, прежде чем пнуть его в коленную чашечку.       — Ебало открывай, или ты думаешь о том, кто будет больше счастлив: твоя жена, что ее муж больше не может ее удовлетворить, или сын, который потеряет отца из-за гордости?       — Не смей…       Бьет по лицу опять прикладом в рекомендательных целях начать разговаривать.       — Я могу делать это бесконечно, сечешь?       Еще раз.       — Либо говоришь, либо я делаю по-своему.       Еще раз.       Мегуми замечает, как Тодзи теряет контроль: удары стали хаотичными, тяжелыми, гневными. Битое лицо превращается в смесь всех цветов радуги, лопается губа, возможно, выпадает зуб и не один. Она не уверена, что сможет воспитать в себе такую жестокость, несмотря на Мир, который подобной жестокостью обладает, но этот Тодзи, который кажется ей не очень стабильным наемником, не собирается стесняться. Его не исправит ни гроб, ни любящая женщина — он знает лучше всех, как будет лучше всех.       Мужик с трудом возвращает взгляд на Тодзи.       — Я могу еще сильнее, но тогда у тебя вылетит глаз. Хочешь?       Мегуми глотает ком, переминаясь на стуле со штурмовой винтовкой. Тодзи может играть и гораздо грязнее, как чертова мразь, которую убить будет мало, и она это знает. Там не смешно будет всем.       Тодзи целится ему в колено, заряжает.       — Выстрелишь сам себе в колено, старик? — язвит Тодзи.       — Гараж. Третья машина. Кейс зафиксирован к днищу.       Тодзи грубо рычит, потому что они чуть не взорвались в проклятом гараже, когда пули задевали баллоны с газом, и в ответ на это вырубил мужика уверенным ударом в висок. Его распирает от злости, ему не хватает рожков дьявола для полного образа, а если сейчас что-то или кто-то попадет под руку совсем некстати — застрелит.       Тодзи ей не раскрывается. Тодзи ей ничего не рассказывает. Тодзи защищает.       Мегуми смотрит на него исподлобья. Тяжелое дыхание плечи поднимает, черная футболка местами пропитана кровью, но на черном не видно. Его обнаженное предплечье напряжено, хват на пистолете все тяжелее. На работе он показывается хладнокровным убийцей, самым страшным хищником, который адаптируется к любому условию и форс-мажору. Она не лезет в его дела, но когда он с кем-то разговаривает по телефону, лучше быть в соседней комнате: он не стесняется в выражениях, гнет матом как мразь и всегда, всегда легко воспламеняется. Любые телефонные разговоры — это громко.       Тодзи медленно оборачивается к ней, читает эмоции, глубоко вздыхает. Какого-то хуя, по неизвестной ему причине, эта девчонка, которой, по-хорошему, нужно начать ходить в школу и обзаводиться верными друзьями, сидит здесь. На него смотрит, штурмовку в руке держит, в крови чужой измазанная. Он не уверен, что она знает таблицу умножения, да и он сам ее не с первого раза вспомнит.       Какого-то хуя, для нее жизнь — испытание.       — Хули уставилась? — приклад его оружия весь в крови, как и костяшки пальцев. — Я не говорил, что здесь тебе будет девчачья комнатка.       — Ты мог…       — Слышишь блять, работать меня не учи, соплежуйка, — Тодзи подходит к ней, смотря сверху. — Или думаешь, что можно быть нежнее?       Мегуми хмурит брови, когда чувствует, как энергетически Тодзи пытается ее задавить, и встает на защиту своей территории.       — Хорошо приложил, — Мегуми уводит градус на другое, на что Тодзи хмыкнул.       — Порой мне хочется так же приложить.       — Что сдерживает?       Тодзи отходит на шаг, выпрямляясь.       — Твоя смазливая морда. ***       Мегуми менялась на глазах: из маленькой испуганной девочки, которая боялась даже подвального котенка, превратилась в жрицу. Загадкой для окружающих и для себя, независимой. Что-то непознанное, неизученное, «слепое пятно». У нее не получилось вести себя по всем общепринятым нормам, ссылаясь только на мораль, которую видит по телевизору и в жизни. Мораль Тодзи была прозаична: выживает сильнейший. Ему все равно, что приносит деньги, если на эти деньги он ни в чем себе не отказывает и может делать то, что хочет. Он мало Мегуми занимался в принципе, не пытаясь подстраивать под свои взгляды. Она ему не дочь и даже не приемная дочь — всего лишь та, которую нужно было спасать. Тодзи оказался в нужном месте в нужное время.       Мегуми сама себе приятная: постоянное присутствие Тодзи рядом ей не нужно, не говоря уже о внимании. Она легко может занять себя какими-то делами, гуляя до утра или занимаясь наведением порядков в барахле. У нее, конечно, безусловная привязанность к Тодзи, который дал ей практически все, что мог, но он не позволяет ей быть в долгу. Она изучила все вопросы про первую помощь и профайлинг, всегда присутствуя с Тодзи на сделках. Как-то так вышло, что спасенная девка стала его верной напарницей, которая пытается из гадкого утенка вырасти в прекрасного лебедя, девушку, прямо у него на глазах. Что, кстати, не обходит стороной «подростковые заскоки».       Прямо сейчас, она сидит в его комнате, помогает чистить оружие и пересчитывает патроны. Он никогда не просит ее это делать, потому что ему важнее самому вести отчет и знать, когда стоит ввалиться на черный рынок, но Мегуми не только независимая, но еще упрямая, как баран. Он не понимает, откуда это у нее — он мог бы сослаться на ее родителей, но он в душе не знает, кто они, — это не побороть. Это — часть ее личности, а если так, то ему приходится принимать целиком и полностью.       Его квартира выглядит… неплохо. По ряду причин: плохо меблирована и относительно аккуратно. Тодзи использует квартиру как ночлег и склад для оружия, ну, может иногда пожрать себе приготовить, если денег нет или нужно залечь на дно. За своей комнатой он буквально не следит: никогда кровать не заправляет, пыль не протирает и в принципе про бытовые обязанности не в курсе. Короче, базированный мужлан, у которого в приоритете гедонизм и деньги. Еще, она в курсе, где он прячет от нее алкоголь. Она знает, что на этой кровати он трахает каких-то дырок с бара, когда она спит на диване в зале. Ну, делает охуенный вид, положив телефон экраном вниз. Эти грязные сучки издают ужасные звуки, хлюпающие и чавкающие, а когда слишком охуенно, то буквально кричат. Она не запоминает их лиц, а Тодзи не запоминает имена.       Мегуми привыкла к Тодзи. Даже если нет выбора.       Ведь она знает, что люди могут гораздо, гораздо хуже к ней относиться.       Пересчитывает пули в плотной коробке из одной в другую. На ней черные шорты и оверсайз майка, которую носит исключительно дома. Вся грязная, измазанная, местами дырявая, но любимая и единственная. Мегуми отличается верностью.       — Вот еще один.       Мегуми оборачивается — Тодзи кидает на кровать потерянную пулю, которая, видимо, свалилась с кровати на ковер. На его голове полотенце, на теле чистая — если отсутствие запаха пота говорит о чистоте — одежда. Он только что вышел из душа, после того, как прокатился на байке без шлема в дождь по грязи: поездки к Шиу всегда оборачиваются какой-то хуйней исключительно для него. Либо хуйня погода, либо дела хуйня. Ничего хорошего. Мегуми подбирает забытую пулю, прячет в коробку; Тодзи молча смотрит на ее сгорбленную фигуру, и понимает, что она сидит в темноте. Включил свет, на что Мегуми зажмурилась и недовольно замычала. Резкая смена освещения ударило по зрению.       — Выключи, — морщится она, держа в руках коробку с пулями.       — Зрение портишь, — настоял он, начиная тереть мокрые волосы полотенцем.       — Я все делаю в темноте.       — Мне похуй. Ты себе зрение этим портишь.       Тодзи подходит к своему комоду, что-то выискивая, и Мегуми отвлекается. Через майку видны рельефы спины, а влага пропитала ткань, прилипая к лопаткам и плечам. Тодзи в любое свободное время уделяет себе, поддерживая форму, и не считает нужным забрасывать. Он занимался спортом еще когда был подростком, и это стало самой полезной привычкой в его жизни, правда, при этом ужасный куряга и пьет. Тодзи выделяется своим своенравием, которое никому не удавалось победить, и это своенравие распространяется на всех, кто с ним водится. Мегуми с ним живет — следовательно, от него у нее очень, очень многое.       Хоть она это и железобетонно отрицает.       — Как встреча?       — Вшивый уродец сказал прийти через три дня, потому что заказчик поменял условия договора, — Тодзи бросает на пол какую-то майку, а следом еще одну. — Зря бензин потратил, короче.       — А сегодня у тебя планов уже нет? — просто интересуется она.       — Выпить пива, сожрать все последние снеки и вырубиться. Я вырубил нахер телефон.       Тодзи достает со дна ящика коробку пуль, кидая Мегуми. Хотел на ляжки, но промахнулся, и они упали ей на пальцы ног. Закрывает ящик, оборачивается, вновь влажные волосы теребит — и неэмоциональный взгляд Мегуми одаривает его фигуру.       — А у тебя?       — Помочь тебе с патронами, и я хочу научиться готовить, — честно призналась она, на что Тодзи с чудом сдержал угар. — Что смешного? Мне восемнадцать, а я до сих пор не умею варить рис…       — Зачем тебе готовить? У тебя достаточно денег, чтоб заказывать еду, — искренне не понимает инициативу Тодзи. — Ты практически не ешь, а если ешь, то какую-то острую мексиканскую хуйню, от которой у меня гастрит.       — Я хочу попробовать. Я куплю все в магазине и посмотрю на Ютубе, что могу сделать… — перебирает патроны, пытаясь не сбиться. — Мне кажется, что мне, как девушке, надо что-то… уметь делать нормальное, понимаешь? Ты меня научил собирать-разбирать оружие, я разбираюсь практически во всех видах огнестрельного оружия и могу за шесть секунд автомат Калашникова разобрать… Я могу оказывать первую помощь при ранении и даже вытаскивать пулю… Я имею в виду, что я хочу начать заняться чем-то женским.       Тодзи хмыкнул на такое рассуждение, бросив мокрое полотенце на другую сторону кровати сушиться. Он в принципе никогда не противился порывам Мегуми чем-то заниматься помимо их деятельности, просил лишь, чтоб это не привело на него копов или мафию. Девчонка ему не мешает, если не начинает капризничать. В целом, жить с ней сносно, правда, еще совсем дурочка.       И эта дурочка чертовски гипнотизирует.       Тодзи пожимает плечами, облокотившись на комод.       — Мне все равно, — еще раз пожал плечами. — Хоть крестиком вышивай и акробатикой занимайся. Типа, нужна кухня — она твоя. Срач сама за собой убирать будешь, мне плевать. Если твоя еда будет сносной, от которой я не буду закидываться таблетками — окей, — уходит к выходу из спальни. — Позовешь, как готов будет ужин.       — Свет!       Тодзи специально игнорирует, оставляя свет включенным. И уходит пить охуенно-вкусное холодное темное нефильтрованное с чипсами. Ему определенно нужно обмозговать новые заявления Мегуми при просмотре какого-то тупого американского шоу, от которого его воротит каждый раз, но которое каждый раз смотрит. Видимо, так и рождаются хейтеры.       Мегуми досчитывает патроны, пишет в записную книжку Тодзи, приносит ему — тот читает, сверяется, грязными пальцами мацает собственный ежедневник. Мегуми — дотошная натура, и не ошиблась: цифры сошлись с его, и он похвалил ее, но без энтузиазма. Он и так знал, что она сделает все по красоте. И отпустил ее в магазин со спокойной душой в чем и была одета.       Тодзи не станет скрывать: он, блять, ненавидит, сука, эти шорты.       Тодзи никогда, никогда не был к ней суров и нежен: он всегда соблюдал принцип «золотая середина». Это — всего лишь девчонка, у которой нет никого больше, кроме него, наемника, у которого нет ни принципов, ни кодекса как нормально жить и общаться. Он следует по своему пути, который видит правильным, и никого не держит у себя силком, — Мегуми сама идет за ним как ведомая, увидев в Тодзи спасателя и друга. С ним не безопасно, с ним не легко и не прикольно, но Мегуми считает иначе. С ним ей проще, лучше, безопаснее. Просто они испытывают друг к другу чувства — не влюбленность; ужасно искореженное понимание «привязанности», которые не понимают, как расшифровать.       Через какое-то время, которое он не следил перед просмотром телевизора и распитием пива, его торкнуло, буквально расслабляя все мышцы плеч и спины. Тодзи втыкает в матрицу, подносит баночку ко рту — и жалеет, что не сказал Мегуми прикупить еще пару-тройку в дополнение. Телевизор показывает местные новости, и эта чертова актриса, которую он видит не впервые, имеет схожесть с Мегуми. Черные патлатые волосы, темные тонкие длинные брови, тонкие губы, тонкая кожа на шее, практически прозрачная как крылья стрекозы. Нет, нет-нет… Ему нужно срочно остановиться, перекрыть путь этому локомотиву на всей скорости, что-то предпринять, чтоб совсем не помереть. Это требует терпения и сноровки, но Тодзи в этом вопросе ничего не имеет.       У него ничего нет против Мегуми.       Ничего.       Даже собственного эгоизма.       Ключ скрипит в пазе, дверь изнутри закрывается. Тодзи тянется к сигаретам, достает из пачки рандомную, тут же зажигает и прикуривает. Нет… нет-нет.       — Что ты хочешь?       Тодзи вопроса не понял, стоило Мегуми вернуться с магазина и сбросить пакеты на кухне. Алкоголь в крови выдал его с потрохами: Мегуми заметила, как он проскользил по ней взглядом, застревая на шортах.       — Ты напился?       — Недостаточно, — признается Тодзи, и говорит чистую правду. Он выпил всего две баночки, при этом закусывая, так что он просто сильно на релаксе. — Ты же не будешь сложное блюдо готовить?       — Жареный банан и сэндвич из тортильи.       — Это остро?       — Себе остро, тебе — нет.       — Ты пива мне купила? — Тодзи спросил так, словно эта девчонка умеет читать мысли.       — Да. Купила.       Блять. Умеет.       Мегуми зовет кушать через минут сорок. Она купила ему его любимое, немецкое, три баночки, но Тодзи раскатал лишь одну, окончательно разбавляя свой голод до максимума. Снеки кончились, а запах ужина разбудил второй желудок. Пахнет вкусно и, вроде, ничего не пригорело. Мегуми готовила по видео рецепту с Ютуба, так что…       Тодзи хозяином заходит на кухню, когда Мегуми снимала последний банан со сковороды. Окно открыла, чтоб запахи не задерживались. Да, Тодзи, может, и упрямый мудак, но признает: такой атмосферы у него очень много лет не было. Мегуми ставит все на столешнице: у них на кухне нет обеденного стола, и все делается или в гостиной, или здесь, за столешницей. Мегуми молча откусывает сэндвич из тортильи, всасывая мягкий помидор. На вкус сочно, но не хватает соли и нормального мяса вместо какой-то ветчины. Тодзи наблюдает за ее реакцией, стоит в полтора метре. Если сейчас не умрет или не выплюнет, то сносно, хотя бананы на первый взгляд выглядят как полный пиздец.       — Вкусно, — заключает она, проглатывая. — Вот эти, которые чуть-чуть прижарены, мои. Они острые. А остальное твое. Ешь сколько хочешь.       Тодзи молча хватает тортилью, откусывает с подозрением. Чувствуется твердый сыр, какая-то ебаная ветчина, зелень и соус. Конечно, на заказ ему сделают гораздо лучше, но для дебюта Мегуми в готовке очень даже сносно. Талант.       Бананы неплохие. Хоть и впервые пробует.       — Нормально, — доедает свой сэндвич, и открывает новое пиво, щелкая чекой.       — Что это значит?       — «Нормально»? — доеба Тодзи не понял.       — Ну, типа, вкусно?       — Вкусно, — делает глоток пива. — Ты довольна результатом?       — Можно было побольше соли добавить и соуса, а так сойдет… Бананы страшные, — косится на них Мегуми. — Но на вкус не влияет…       Тодзи отходит от нее с открытым пивом к окну, усаживаясь на подоконник. Его ориентация в пространстве, очевидно, хуевая. Мегуми следит за ним, поедая жареный банан: отпивает пиво, пережевывает банан, спокоен как в танке. Да, алкоголь безумно его успокаивает, и он становится таким — совершенно отрезанный от внешних проблем, можно сказать, даже меланхоличным. Когда он пьян, то образ человека, которому не чуждо чувство голода, холода и одиночества, возвращается. Сразу брови опущены, взгляд не ищет подставу и предателя, становится собой. Простым мужчиной, который не скрывает своих чувств и переживаний.       — Ты куда столько пьешь?       — Меня в чем-то обвиняют?       — Поешь нормально. Ты завтракал только, а сейчас уже девять вечера.       — Поем, но сначала я хочу выпить.       — Плохой день?       — Не особо, просто настрой такой, — заявляет он, отпивая. — Да и вкус бананов надо запить.       — Грубо.       — Шутка.       Тодзи встает с места, идет к мусорному ведру с пустым пивом, останавливается не вовремя. Мегуми жует банан, смотрит ему в спину. На его спину: как выделяется ромбовидная, малая, дельта, широкая мышцы спины. Мегуми невольно сжимает зубы, невольно думает, фантазирует, вспоминает. Укалывает саму себя, щипает за ляжку, осталось пощечину дать — и ты, Мегуми, ничего против него не имеешь, даже твой характер сравним пустой грязной бутылке, которую любая школота футболит. Глаза закрывает, отводит — Тодзи обернулся к ней и приблизился впритык, целуя в щеку. От него сильно пахнет пивом и душем.       Тодзи отстраняется. Читает ее реакцию.       Мягкая, нежная, пунцовая.       — Спасибо за ужин. Я спать.       Это было просто.       Мегуми ошарашенно смотрит. Невинный поцелуй до сих пор обжигает щеку.       Обычный поцелуй в щеку и остался бы обычным поцелуем в щеку. В этом главная проблема.       Мегуми в миг проглатывает все, кидает остатки на тарелку, переводит дух, перехватывает Тодзи за шмот и разворачивает к себе — пришлось вяло развернуться и протрезветь на секунду, увидев этот больной блеск:       — Я сыт.       — Лжец.       — Не смей, — раз намек не был понят, то будет говорить напрямую.       — Ты не хочешь? — на тон тише.       Тодзи усмехается от вопроса, охуевая. Он так охуел, так, блять, что гадкая ухмылка оголяет зубы. Он непозволительно дохуя хотел, как этот стресс будет выплеснут, как все превратится в творческий процесс, что это вызывало боль. Он умеет держать себя в руках, и старался отпустить это больное влечение, которое появилось давным-давно, и у него почти получилось. Пока эта Мегуми, кажется, не начала играть в открытую. Тодзи слишком дохуя фантазировал о том самом моменте, что эти мысли стали чем-то простым и каждодневным. Его черное сердце уже вывозит эти фантазии слишком просто.       Он клянется уничтожить ее. Просто раскатать как тесто по столу, мять, крутить, вминать. Тодзи томно смотрит сверху, и, если ему сейчас не упадет кирпич на голову, он совершит что-то ненормальное.       — Ты прикалываешься.       — Нет.       — Это будет необратимо, ты в курсе.       — Давай сделаем это.       — Нет.       — Я далеко не глупа.       — Я ничем тебе не помогу, и не потому, что я пьян.       — У тебя импотенция?       — Охуеешь какая.       Одно провокационное действие — Сансара начнет крутиться.       Просто одно неверное решение, один шаг вперед, на этот пиздецки тонкий лед, под которым ты обязательно умрешь — и обратно уже не вернуться. Тодзи упорно смотрит на ее изумрудные глаза, пытается считать эту мимику, понять, зачем она играет с огнем, зачем облокачивается на противоположный косяк, зачем вздымает сиськами, прекрасно демонстрируя возбужденные соски.       Мегуми вылавливает тот самый сальный взгляд, скалясь.       Мегуми тянет последний билет — проводит пальцем по напряженному торсу, задирая безрукавку сбоку. Она — здесь, напротив, буквально в шаговой доступности, румяная и вкусная, пахнущая бананами и похотью провоцирует его как волка свежим мясом с кровью. Но, кажется, Тодзи не только легко поддается на провокации, но еще легко хватает ее за талию, сокращает дистанцию до нуля, не целует:       — Пользуешься тем, что я бухой?       — Нет.       — Зачем соблазняешь?       — Ты можешь сказать нет, Тодзи, и я остановлюсь.       Мегуми улыбается, когда чувствует запах пива на своих губах.       Им определенно нельзя это делать по ряду причин. Им определенно нужно разойтись по разным комнатам и закрыться на замок, делая вид, что ничего не было. Тодзи сжимает тиски, ее талию, собственное «хочу», выходит из себя: Мегуми первая прикасается губами, накрыв его, закрывая глаза. Тодзи открывает рот, чтобы углубить поцелуй; Тодзи впивается ногтями, чтобы ощутить ее тело; Тодзи проводит языком по ее языку, косит голову в сторону, убирает нос.       Мегуми громко дышит носом. Мегуми тает. Мегуми стонет.       Тодзи целует ее упоительно, страстно, глубоко, пьяно: Мегуми понимает принцип, повторяет его движения языком и головой, судорожно дыша.       Тодзи грубо пихает ее от себя в стену, отстранился от упоительных губ, чтобы сделать так — вцепиться цепким поцелуем так, словно сейчас начнет из нее пить все соки. За патлы грязные хватает так, что через пальцы торчат секущиеся кончики. Углубляет поцелуй так, что ей нечего противопоставить этому напору: спина и поясница прижата телом Тодзи. Давит в поцелуе, теряет поток мыслей, кусает запретный плод и давится им. Мегуми в восторге, нет, Мегуми в охуетительном восторге, практически щенячий восторг, граничащий с комой от нирваны, и она в похоти хватает его за футболку на лопатках, сжимая ткань. Ее мягкий, юркий, неугомонный, такой охуенный язык ласкает не только рот Тодзи, но и ебаные пропитые, убитые, гнилые напрочь с детства мозги.       Она прекрасна.       Блять.       Как слезть с этой ебаной иглы?       Тодзи неинтересно. Тодзи интересно это — как она дышит, как хватает за майку, как с агрессивной инициативой глубоко целует.       Это просто, блять, охуенно.       Тодзи на секунду отстранился, медленно опускает взгляд ей на грудь под майкой, вздымающуюся от глубоких вздохов, и поднимает обратно на лицо; девчонка смотрит прямо на него, выжидая дальнейших действий, сполна наслаждаясь его пьяным, неопрятным, грязным и…       Блять, нет.       Все-таки, сука, нет.       Тодзи глубоко, почти огорченно вздыхает, не понимая, что с ним, блять, происходит, сука, что он не может сделать это.       Он знает ее другой — не такой.       Девчонка снимает с себя резво майку, оголяя грудь и живот. Тодзи лифтом смотрит на нее, на ореолы сосков, на синие вены на грудях. На голые острые ключицы, об которые можно порезаться, на тонкую шею, на белоснежную, как снег, кожу. Мегуми пылает изнутри, и Тодзи, блять, не может под алкогольной пеленой взять ее как ебаную шлюху за тридцать долларов и оттрахать как в последний раз. Боже, он выглядит как пиздабол.       — С меня хватит, — заявляет он, борясь с возбуждением. — Я не перейду эту грань.       — Почему нет?       — Я не готов выходить на этот уровень, Мегуми, ничего личного.       — Ты меня не хочешь.       — Я сейчас готов порвать тебя на ебаной столешнице так, что ты, блять, не сможешь нормально ссать, Мегуми, ты будешь одной ебаной ходячей гематомой от такого «ты меня не хочешь», — Тодзи почти ухмыляется. — Ты не знаешь, чего просишь, а я знаю, что не смогу остановиться.       — Продолжай в том же духе.       Пока Мегуми не вешается на него, самой целуя эти пропитанные губы, углубляя поцелуй так, как умеет. Она страстно изучает его рот языком, встречается с его языком, который нихуя не отдает контроль, и пальцами впивается в спину. Она может бесконечно его целовать, чтоб уже просто сдохнуть от голода, но она готова. Она наслаждается им сполна, просто упивается как при обезвоживании, и громко простонала, стоило ему подхватить за бедра и отнести ее на красный диван в гостиной, кидая лицом к себе. Мегуми садится, поправляет волосы, вздыхает, когда Тодзи встает в полный рост перед ней, слизывая горячий поцелуй с губ. Тодзи так обжегся, что это ничему, блять, не учит.       — Нет, — на выдохе сказал он, смотря на стерву сверху. Она охуенная. — Я не буду этого делать, Мегуми.       — С каких пор ты не трахаешь бабу, которая просит себя трахнуть?       — Я не трахаю тех, о ком забочусь чуточку больше, чем о себе.       Мегуми шикает, смотрит исподлобья.       — Мы оба этого хотим.       — Ты давно вынашивала этот план? — Тодзи усмехнулся.       — Нет, не долго…       — А я давно. И я говорю «нет», Мегуми. Это полностью убьет меня. Ты итак мое слабое звено, блять, я не вывожу. Ты этого никогда не поймешь.       Тодзи похуистично, пытаясь справиться с возбуждением, которое так тяжело ощущается в штанах, садится рядом на диван и всем видом показывает, что даже такая ситуация не отвернула его от нее. Он не может сказать себе «нет», но не по отношению к ней. Мегуми — что-то чуточку большее для него, чем просто напарница. Мегуми глубоко вздыхает, смотрит на его профиль, боится первая заговорить; прикрывает голые сиськи подушкой дивана.       — Не думай, что я там не хочу тебя и прочая хуйня, — сразу пресек вопросы в воздухе он, оборачиваясь на нее со спокойно-пьяным взглядом. — Ты мне дорога, очень дорога. У меня свистит фляга, когда я вижу тебя в этих ебаных шортах, но ты не представляешь, насколько у меня она свистит, когда ты в беде или грустишь… Ты мне ближе, чем кто-либо. Да и целуешься для первого раза нихуйно.       — Ты мог со мной поговорить.       — Это бы все усложнило.       — Нет, Тодзи, упростило бы.       Тодзи откидывается на спинку дивана, запрокидывая голову к потолку. Дыхание спокойное. Мегуми не отводит с него взгляд.       Тодзи отворачивает голову на телевизор, вздыхает. Мегуми права.       Чертовски права.       — С тобой невозможно спорить.       — Почему?       — Какого-то хуя оказываешься всегда права.       Он и без Мегуми жил охуенно. С Мегуми как-то… по-другому охуенно.       Руками загребает к себе, обхватывая мелкую за плечи. Мегуми морщится от давления, но не сопротивляется. Тодзи внешне — ебаный айсберг, но когда выпьет или целуется… От его напора можно сдохнуть.       Мегуми отпрянула, вздыхая так, словно топили.       — Мне и этого достаточно, Мегуми.       Мегуми молчит пару секунд, когда Тодзи целует ее в мягкую щеку.       — Ладно, как скажешь.       Мегуми сама целует его, заползая чуточку выше, чтобы углубить поцелуй.       Тодзи лишь согласно поддается.       Девчонка слишком быстро учится.       Он это, блять, знает. ***       Мегуми пытается прийти в себя после оглушительного взрыва, восстанавливая дыхание. Она чувствует во рту вкус крови и пыли, в ушах набатом сердцебиение. Ей плохо до одури, она сейчас сдохнет прямо здесь, среди чертовых обвалов и глыб цемента, и над ней будут глумиться. Мегуми закрывает насильно рот ладонью через бандану, в голове титрами плывет «успокойся», но по-настоящему обманывать себя она не научилась даже спустя шесть лет. Единственная соломка, способная удержать ее ментальное состояние на этом хрупком плоту — канцелярская резинка на запястье.       Она прячется за углом, пытаясь не выдать себя истерикой. Ее любимый М16 больше непригоден: патрон заклинило, — единственный случай за всю ее криминальную карьеру, когда любимец предал, как и Тодзи, который наебал и побежал в другую сторону, игнорируя план. С ней остался только нож Боуи, подаренный им много лет назад в качестве самообороны, но нож не способен защищать от пуль.       Сердце колошматит так, что сейчас пробьет грудную клетку и выпадет на землю. Мегуми часто дышит, но старается сохранять хладнокровие. Быть начеку, когда обвалились три этажа крайне тяжело, особенно, когда вся их амуниция и оружие похерены под завалами. Она без понятия, куда делся Тодзи. Строительная пыль лезет в глаза, разрушенные трубы рвутся из-за кипятка. Они расстались полчаса назад, и за это время может произойти абсолютно все. Завалы и бардак играет ей на руку: налетчики не знают ее позицию.       Ей нужно добраться до парковки: байк. Если они мыслят здраво, то встретятся там.       Осталось лишь спуститься с третьего этажа и, по возможности, живой.       Мегуми по пути к выходу медленно и тихо убивает пятерых: играть шумно — верный путь к самоубийству, да и не умеет она играть шумно, практически всегда подкрадываясь к врагам. Нож Боуи всегда по первому приказу вскрывает глотки и прокалывал насквозь ноги, если особо здорового нужно повалить на пол. Ни один мужчина, по ее мнению, который хочет убить женщину или ребенка, не заслуживает помилования.       Проходя через завалы, трупы, сломанную или совсем уничтоженную в прах мебель, она выходит на лестничный пролет. Подъезд уничтожен, а из стен торчат трубы и арматура. Ее колошматит. Ее косоебит не по-детски.       Мегуми опирается об стену. Сердце начинает загоняться. В качестве жеста трезвости можно было бы продырявить себе ляжку, чтобы успокоить больную напрочь голову, вспомнить Тодзи, добрые слова, ласку, любовь и трепет, но из стены внезапно шипит поток воды. Ее окровавленные руки дрожат, Мегуми не понимает, почему она приспособленная к убийствам, грабежам, налетам. Она не понимает, почему пошла этой дорогой и почему она так осталась предана Тодзи, наемнику, убийце и преступнику, которому плевать на остальных и, порой, на самого себя. С волос капает вода и пот. Ее тело ее не слушает — ее тело ей не верит. Нож заточенный под чужие глотки и руки — она себя в отражении лезвия и крови видит, грязную, потрепанную, забитую жизнью и людьми девушку, которой ничего, кроме горячей ванны и капучино не хочется. Мегуми узнает себя много лет назад, когда ее сердце, сидя в ванной, уже сдалось.       Мегуми закрывает глаза.       Простить обиду, ненависть, боль.       Считает до трех, делая дыхательную гимнастику.       Вдох-выдох. Перерыв.       Чувствует землю под ногами. Мегуми — не чья-то.       Прикасается к своему лицу рукой.       Пытается ответить на все вопросы. Красивая и милая, не знает себя такой.       Мегуми открывает глаза.       Она спускается следом, воодушевленная. По пути никого нет, кроме шума кипятка и изредка падающих глыб. Стирает с глаз пот, прислонился к ближайшему углу, вслушивается. Нет ни разговоров, ни шагов. Выглядывает — перед ней длинный коридор до места консьержа, который перебит, а за ним — заблокированный выход. Направляется к черному входу — на стреме двое, выжидая явно или ее, или Тодзи. Другой причины стоять здесь тупо нет.       Мегуми удобнее хватает нож, прикидывает как убить двоих сразу.       — Твой правый, мой — левый.       Мегуми наводит острие на источник звука — Тодзи, весь пыльный, грязный и явно заебанный скучной перестрелкой, объявляет о себе с банданой на нижней части лица. Мегуми еле душит в себе желание въебать.       Тодзи молча передает ей свой Glock, самому перезаряжая M4A1.       Тодзи отсчитывает сгибанием пальцами до трех — мрази оказываются бездыханными на полу; один убит в шею, второй — в носогубную впадину.       Тодзи ломает замок, вышибает дверь плечом — Мегуми бежит следом на парковку. Их не должны найти: из-за масштаба взрыва электричество в районе нарушено и восстановится явно на следующей неделе, а пыль и разгром создают множество прикрытий. Ближайшие к дому машины были взорваны, из соседних зданий вылетели окна.       Тодзи тут же разворачивается, хватает Мегуми за руку. Он быстро спускает бандану с лица, Мегуми повторяет, но тут же руку одергивает из захвата.       — Какого хера? — он не понял ее недовольства.       — Я ненавижу тебя.       — Ты охуела? Сейчас хочешь попиздеть?       — Ты кинул меня, когда ты мне нужен был.       Ах, так вот в чем дело, Мегуми.       Тодзи похуистично-понимающе качает головой на ее претензию, прячет обратно лицо, и уже с болью берет ее за руку и тащит к байку, пока эта ебучая стерва сопротивляется и орет ему оскорбления. Она не замечает на нем ранений и сожаления — значит, можно не жадничать на эмоции. И Тодзи, который не заслужил этой жизни, денег, любви, ласки и женщин, вызывает весь спектр эмоций, от удовольствия до боли, до блядской животной ненависти, от которой распирает по сторонам.       Она резко пихает его от себя, как спидозного, и наводит прямо ему в место третьего глаза пистолет. Тодзи смотрит на нее свысока, медленно наливаясь гневом.       — Не беси меня.       — Я предупреждала, Тодзи, что это может быть ловушкой, я говорила, что нужно в любом случае придерживаться плана, но твоя жадность первой вылезла. Шиу сам сказал: «темнят», но ты, упертая мразь, не послушал ни его, ни меня. Мы просрали не только мой ствол, но еще и деньги… У меня случилась паника на третьем этаже, я чуть не сдохла от инфаркта, а ты просто взял и убежал в другую сторону!       — Я сказал, блять, не беси меня, Мегуми!       — Я убью тебя, просто выпотрошу как гребаную японскую свинью, Тодзи!       У него нет времени успокаивать ее: берет за плечи, быстро что-то говорит вроде «давай-давай, пошли, потом ненавидь», бежит с ней до байка. Без шлема и какой-либо защиты увозит ее, заставляя обнять за крепкий грязный торс. От выброса адреналина в кровь слегка дрожат пальцы рук и расширены до предела зрачки. Тодзи ведет уверенно, и, видимо, знает, куда нужно ехать, вжимая чуть ли не сто километров. Приложилась щекой к спине, зажала между им и собой автомат, крепко сжала ноги. Слезы идут, но тут же слетают с лица.       Ее накрывает где-то на полпути. Слава Богу, Тодзи знал придорожный мотель вдали от города, который не записывает ни имя, ни номер телефона клиента — только ключи выдает и просит не шуметь. Связи помогают не задавать вопросы, почему он идет с девчонкой с автоматом наперевес.       Дверь захлопывается изнутри. Комната на двоих с раздельными кроватями и сырым смрадом. Тодзи напрягается всем телом, предвкушая, что сейчас…       …будет.       В Тодзи летит настольная лампа, но Мегуми промазывает и лишь слегка задевает правое плечо.       Мегуми снимает с себя бандану, кидает на пол вместе с ножом. Тодзи делает тоже самое, тяжело дыша.       Замечает ее искусанные в кровь губы и мокрые уголки глаз.       Как грудь от частого дыхания вздымается, как дрожат худые руки, как торчат синие вены, как в глазах кипит обида, ненависть, боль.       — Что ты хочешь услышать? — Тодзи пытается вывести ситуацию напускным спокойствием.       — Ты мог умереть, тебя могли застрелить или ты мог умереть под завалом… — Мегуми вот-вот сорвется на крик. — Ты нарушил обещание: не расходимся при любом условии.       — Этаж буквально обвалился, блять, Мегуми, от заложенной бомбы, ты, блять, на приколе? — Тодзи делает шаг вперед. — С моей стороны я нихуя не мог сделать, ты понимаешь или нет? Даже если я сильно бы захотел, то попал бы к тебе только через первый. А если бы я не прыгнул в сторону, то задавило бы!       — Нас могла прибить крыша! У меня не было оружия, только Боуи…       — Ты могла взять оружие у мертвецов!       — Чтобы на выстрелы сбежались?!       — А тебя не смутило количество шума, блять?!       — Их было человек двадцать!       — И ты стоишь здесь, а не там, Мегуми!       — Ты не послушал меня!       Тодзи от вспышки гнева переворачивает комод под нерабочим телевизором. Мегуми подрывается к нему, хватает за майку так, что ей плевать, что может порвать.       — С хуя ли, Мегуми, блять, виноват я, который не хотел сдохнуть под завалом или от пули хуесоса?       — Всего этого могло не произойти, если бы ты слушал тех, кто умеет разговаривать с людьми.       — Ты хочешь отсюда уехать или нет? Ты хочешь начать новую жизнь?       Мегуми резко замолкает.       — Я иду на все риски, чтобы ты стала нормальной, но, когда тебя в этом обвиняют, Мегуми, я начинаю сомневаться.       Мегуми начинает загнанно дышать, и Тодзи все понял.       В горле застревает ком. В голове начинается истеричный рой мыслей, заполняя собой кровь и лимфу. Жар. Озноб. Сердце чувствуется где-то в висках и шее. Отчуждение своего тела и мыслей. Мегуми невидяще смотрит в пол, провоцируя гипервентиляцию легких. Руки пытаются ухватиться за собственные плечи, но тело уже не верит и не чувствует. Зеленые глаза мечутся по комнате, пытаясь понять, где она находится. В девчонке давно потухло солнце, давным-давно, и это видно невооруженным взглядом.       Нужно на воздух.       Ее сейчас стошнит.       Она сейчас умрет от инфаркта или инсульта. Блять, похуй.       Она умрет. Где умрет? Здесь? Перед Тодзи?       Тодзи.       Тодзи.       — Я рядом.       Он правда рядом — здесь, напротив, на колене, усадив Мегуми на кровать и обхватив ее грязные плечи. У нее на глазах животный ужас, неподдельный страх смерти, который она верит как во что-то единственное на Земле. Ее руки ищут за что уцепиться, дыхание сбилось, мысли атакуют собственного хозяина как злейшего врага — Мегуми и правда не в силе контролировать панические атаки до сих пор, даже спустя много лет и практик. Тодзи не кажется ей чем-то родным — иное существо, пытающееся губами трясти и успокоить. Он знает, как угомонить ее, когда от нее воняет пылью, кровью, порохом, потом и слезами, которые текут по впалым щекам. Тонкие губы дрожат. Мегуми смотрит вперед — хватает его за крепкие предплечья, как за последнюю соломинку, тянет пальцами на себя. Ощущение реальности размывается паникой. Глаза мечутся из угла в угол. Купировать приступ. Немедленно.       — Ровно дыши, Мегуми. Смотри на меня, — Тодзи спокойно, насколько его сил хватает, заставляет очнуться. — Бери дыхалку под контроль. Укорачивай вдох, выдох удлиняй. Дыши.       Мегуми невидяще впивается ему ногтями в напряженные предплечья. Ее грудная клетка вот-вот треснет под натиском легких и паники. Слезы смывают тушь. Девчонка дрожит, умоляет, плачет — Тодзи всеми силами пытается воссоздать иллюзию безопасности в обшарпанном и убитом номере мотеля, когда на их хвосту могут быть сотни бандитов. Его сейчас не это волнует — его волнует Мегуми напротив, ее слезы и паника, которые заставляют гнить изнутри. Мегуми получается немного сбить дыхание только через пару минут. Тодзи проявил чемпионское терпение и понимание.       — Ты ничего не понимаешь, — с трудом смогла Мегуми.       — Понимаю.       — Ты не понимаешь, как сильно ты мне дорог, т-ты не пон-нимаешь… Если бы ты погиб…       Тодзи обхватывает Мегуми, крепко обнимает, сев рядом на кровать. Она плачет ему в плечо, пачкает майку, и он легонько стучит по ее лопатке ладонью, раскачивая из стороны в сторону, как ребенка. Она перестает убивать себя гипервентиляцией легких, когда начинает слышать его сердцебиение. Тодзи понимает ее слишком хорошо, он никогда не думал, что такое понимание достигнет его, сможет догнать и подчинить себе как актера цирка, и эта дрянная, бестолковая, травмированная девчонка, которая смогла раскрыть ему то самое понимание, тихо плачет. Ее руки обхватывают его талию, запах грязных волос стабилизирует. Мегуми хнычет, чувствует боль в груди — значит, жива.       Мегуми заливается слезами, от рыдания зажимая глаза.       Он ее понимает.       Он — единственный, кто правда ее понимает.       Ее спокойствие — его предназначение.       — Прости меня, — начала она.       — Тебе не за что извиняться.       Мегуми сильнее сжимает его.       — Я… Я не могу… не могу это контролировать.       — Я могу, — он слегка отстранился, держа девчонку за плечи, чтобы посмотреть на зареванное лицо. — Все в порядке, я живой. Мы живы, Мегуми.       — Это была ловушка…       — Где твоя резинка?       — Порвалась, видимо…       — Блять. Надо выбираться отсюда.       — Я не знаю, есть ли у меня ранения… В меня не стреляли, но осколки или что-то могли попасть…       — Дай мне осмотреть тебя.       Тодзи только поднимает ее тонкую белую безрукавку, чтобы посмотреть бока, но девчонка оказывается быстрее: смачный поцелуй в губы, который он правда не предвидел, заставил убрать руки и закрыть глаза.       Она ни о чем не жалеет.       И не будет жалеть.       Мегуми поддается манипуляциями языком, отдавая частичку себя в этом взрослом поцелуе. Тодзи отстраняется, смотрит в зареванные глаза, удивляется: минуту назад у стервы была сильная паническая атака, и, видимо, этим поцелуем хочет вызвать ее у него.       Он ни о чем не жалеет.       И не будет жалеть.       — Ты издеваешься.       — Может, пора уже?       — У нас нет времени, — Тодзи понял, о чем речь.       — Мне плевать.       — Блять, походу, мне тоже.       Тодзи становится плевать ровно на этом моменте — когда у них нет выбора.       Майки отлетают к оружию, когда мышцы от судорог крутит, когда голова протекает.       Когда, вот оно — он хватает ее за руки, заставляет встать с кровати, взасос целует и лезет рукой в пыльные волосы.       Вот оно — разбивающееся вдребезги окно от влетевшей пули. ***       — Она выглядит как он. Дочь?       — Нет.       — Боже, у нее теперь синяк от прилета шокера…       — Меньшая хрень, которая в нее прилетала, — более грубый голос звучит уверенно. — Дай сюда.       Тело пробирает от холода и дрожи. Ее окатывают ледяной водой со льдом, заставляя быстро хапнуть воздух и закашляться. Разум в полном тумане, тело от боли и неудобной позы скручивает судорогами. Мегуми запуганно выпучила глаза и тряхнула головой от воды, пытаясь понять, что происходит. Вода зависает на ресницах и не дает рассмотреть окружение. Руки связаны сзади, а сама сидит на стуле лицом к двум мужчинам. Она в силе рассмотреть, судя по всему, лидера: высокий, белобрысый, в костюме, статный. Хотя, ей сейчас глубоко поебать, как он выглядит. Где Тодзи?       — Не паникуй, все нормально, — начал статный. — Ты в целостности и сохранности, тебя никто не тронет. Если, конечно, будешь говорить.       Мегуми внезапно вспоминает грохот стекла и теплые руки на лице.       Мегуми накатывает резкое чувство удушья и покалывания в пальцах.       «Ровно дыши, на меня смотри. Дыши»       «Вдох, выдох. Выдох, выдох»       «У тебя панические атаки, это, конечно, не смертельно, но в приступе тебе не так будет казаться»       «Простой способ — резинка на руку, чтобы ты себя щелкала, когда понимала, что вот-вот. Я не знаю, как тебе с этим помочь, чтобы ты избавилась, но обращайся, если чувствуешь»       «Главное — дыхание и помнить, что ты не умираешь»       «Хотя, если честно, в нашей работе не умереть — дар Божий»       Он смотрит на нее: убитая одежда, потерянный взгляд, худое до безобразия тело и, на удивление, красивые глаза с овалом лица. У нее нахмуренные брови и сжатые зубы, и, можно сказать, она на него легко смахивает.       — Когда-то давно, вы нас обнесли подчистую и ушли незаметными с мешками наркоты. Тут респектую — моя халатность. Ты нас хоть в лицо знаешь? Тодзи ставит тебя в курс дела хоть иногда? — пальцем показывает на рядом стоящего парня.       Мегуми не отвечает.       — Это — Юдзи. Моя правая рука. Его задача была вывести меня на вас. Было тяжело, безусловно, но нет ничего невозможного.       Судя по всему, девка не настроена на диалог. Белобрысый показывает жестом Юдзи покинуть маленькую комнату, закрывая дверь снаружи. Мегуми дыханием успокаивает себя и голову, пытаясь опустошить от негативных мыслей, но ублюдок напротив в слишком охуенном костюме заставляет напрягаться всем телом и инстинктами. Похититель двигается на стуле ближе к ней, ударяя шлейфом парфюма. Комнатушку освещает только одна ебаная лампа на одном ебаном проводе в центре.       Мегуми хмурится. Дергает связанными за спиной руками. Туго.       — Где Тодзи?       — О себе подумать не хочешь?       — У меня есть выбор?       — У любого есть выбор. Даже у тебя. Тебе просто нужно не артачиться.       Мегуми в один момент зависает, вспоминая, что за мразь перед ней. Ее лицо выдало, что она все поняла, и белобрысый еле заметно улыбнулся уголком губ, перекидывая ногу на ногу.       — Годжо. Я вспомнила. Год назад мы накрыли твою метовую лабораторию в самый разгар сделки… Какой ты злопамятный.       — Я не злопамятный. Я просто злой и у меня просто хорошая память.       Годжо усмехается. Мегуми опять рефлекторно дергает руками, поникая трещащей головой. Тело физически вымотано и не в силе сопротивляться ни веревкам, ни Годжо, ни давящей атмосфере вокруг.       — Умница.       — Где Тодзи?       — Без понятия. Выстрел пришелся прямо по траектории в его голову, потому что внезапно лучший наемник штата забыл, что нельзя вставать напротив окна, когда ты в побеге, но в комнате я его не обнаружил. Лежала только ты без сознания с открытыми сиськами после удара дистанционного шокера. Я, конечно, многого говна видел, но буквально ощетинился от понимания, что вы чуть ли не потрахались, когда у вас хвост. Извиняюсь, отвлекся… Этот мотель-то непростой: работая с различными группировками и находясь под картелем, ванные комнаты обустроены большой форточкой, чтобы можно было пролезть. Кровь шла до форточки, но поиски ни к чему не привели. Он или живой, или сдох где-то от кровопотери.       Мегуми накрывает.       Буквально.       Тодзи, кажется, по-настоящему ее кинул.       — Так что, если ты будешь со мной сотрудничать, я прощу тебя полностью и не буду преследовать.       Мегуми начинает загнанно дышать. Годжо замечает это, изогнув бровь.       — У тебя панические атаки?       — Да…       — Таблетки пьешь?       — Нет…       У нее снова начинается давка в груди и ком в горле. Не может быть, чтобы единственного человека, ради которого кинулась бы в пекло, нет в живых, и что потенциальный убийца сидит перед ней в деловом костюме с иголочки. В надвигающейся истерике отворачивает голову, взгляд пронизывает стену — в голове начинается мощнейший торнадо из всего негатива, который в ней бушует. Она не смириться со смертью Тодзи, — она умрет следом, даже не задумываясь о последствиях. Перед глазами протекают все годы работы с ним. Мегуми начинает ерзать руками, что-то неразборчиво говорить, загнанно дышать. Упускает момент, как перед носом суют на ладони таблетку.       — Тебя отпустит через пару минут. Просто выпей.       — Иди на хуй, пидор.       Именно по этой причине Юдзи, который и принес таблетку, хватает ее за волосы на затылке, откидывает морду к потолку и позволил Годжо запихнуть в нее раздробленную на три части таблетку. Мегуми пачкает водой и слюнями его костюм, но, кажись, того не сильно заботит испорченность ткани. В наказание лишь хлопает ее по щеке как послушную сучку, наплевательски относясь.       Ее отпускает, но не сразу и не столь эффективно: горькие мысли не атакуют нервную систему, глаза перестали хаотично бегать по полутемной комнате, дыхание — спадающее, спокойное. Мегуми начинает тихо плакать, сжимая руки в кулаки, впиваясь ногтями в мягкие места. Смотрит на свои худые ноги, на его худые ноги — паника, боль, тревога и испуг ушли на десятый план, показывая Годжо умерщвленное спокойствие.       Годжо двигается к ней ближе. Максимально ближе. Горбится. Локти на коленях. Смотрит ей в зеленые глаза, на поплывшую тушь от слез. От нее воняет чужим мужчиной, пылью, порохом. На шее и ключицах кровь. Девчонка выглядит как маленькая бегающая за Зениным сучка, готовая убить всех его любовниц за считанные секунды. Она смотрит на него невидящими глазами из-за антидепрессанта, но он знает: за этой пеленой кроется огромный, массивный и очень яростный зверь, которого Зенин прикормил и пригрел. И этот зверь убьет любого, отомстит и через сто лет, но, блять, отомстит.       Ей просто нужно дать в руки ружье. Ей просто нужен повод.       Не М16 был опасным оружием Тодзи — самым опасным оружием в его руках была Мегуми.       Ружье, которое беспрекословно защитит, атакует, не позволит приблизиться к хозяину — любой приказ выполнил за считанные секунды, только на спусковой крючок нажми. Злая, обиженная, мстительная, яростная и больная на голову — Годжо знает ее с тех пор, как увидел через записи с камер девку с М16 наперевес, одетую, как бомж.       Мегуми отомстит. Годжо это знает.       — Ты мне, по сути, не нужна, как игрок. Тодзи — моя цель, потому что он тебя вел. Но, я знаю про тебя достаточно, чтобы найти через пять минут, если надумаешь сбежать, — Годжо говорит однотонно, придавая словам вес. — Тебе даже двадцати пяти нет, Мегуми, а тебе светит смертная казнь, но я могу легко тебе помочь с твоим светлым будущим, если ты мне выдашь его. От того, где вы жили до того, с кем он работал.       — Я тебе ни слова не скажу.       — Я гарантирую тебе жизнь с чистого листа.       — Да, он тоже мне так говорил, — Мегуми забавно. — Так что…       — Он тебе априори ничего не мог заранее обещать, потому что у самого ничего не было. Тебе незачем защищать того, кто угробил твою жизнь. В конце концов, он мог легко скинуть тебя в приют.       — Себя в приют кинь.       Годжо пренебрежительно усмехнулся. Что перед взрослым мужчиной может противопоставить девка? Только кулак показать, да и то похуй. Ему нужно выйти на Зенина любой ценой, даже если эта цена представляет из себя кнут, ожоги, насилие, боль и слезы Мегуми. Эта стерва выдержит даже раскаленную сталь, прислоненную к щеке. Ему и правда она не нужна, но, она — единственный живой проводник к нему, правда, придется девочку ломать, ломать, ломать, и еще сильнее ломать, еще больше выворачивать наизнанку, чтобы окончательно привести ее в полный порядок.       — Я даю тебе три дня, потом я буду делать так, что тебе не понравится, — выпалил он. — У тебя очевидные ментальные проблемы, и мне будет вдвойне веселее, милая, из тебя получать информацию.       — Я не знаю, где он, Годжо. Он ничего мне не рассказывал.       — Мне можешь не заливать. Я все сказал.       Годжо встает с места. Мегуми гневно, как может под таблеткой, смотрит на него исподлобья. И всей силой, которая есть в этом тощем теле, бьет ему ногой в колено. Годжо от внезапного удара и боли согнулся, шикая.       — Ты сделала свой выбор.       Мегуми закрывает глаза. ***       Тодзи сказали: «приди, очисти, найди, уйди». Прийти в здание, очистить от врагов, найти флешку, уйти без хвоста. Тодзи задание принял, понял, осознал и проанализировал: первые два пункта выполнил за два часа, имея дедлайн в шесть, и в гребаном полузаброшенном здании теперь осталось найти нужную заказчику флешку и съебаться отсюда так, словно сюда просто сбросили бомбу. Ничего сложного.       Он идет по битому стеклу с автоматом Калашникова наперевес. На нем — нагрудник, пластины в котором уже нужно поменять от пуль. В него попала лишь одна, которая вылетела через ляжку, и ему приходится ногу за собой тащить. Штаны пропитаны и кровью, и порохом, и пылью. Рану замотал порванной майкой пидора, который в него же и попал, так что он достаточно выигрывает себе время знанием первой помощи. У него легкая анемия, но сознание ясное.       В комнате, где какого-то хуя просто куча стоек для капельниц и пустые пакеты с какими-то жидкостями, стоит поломанный компьютер от пуль. Подходит, рассматривает — в шкафчике есть двойное дно, но для него нужен ключ. Тодзи, безусловно, может выстрелить, но стол сделан из прочного дерева, и, скорее всего, отрикошетит ему же в голову. Плечи ссутулились, Тодзи громко вздыхает, разворачивается — и ему в еблет целится из помпового дробовика подросток, целясь прямо в башку. Девчонка на две головы ниже его, стоит в одной темно-синей пижаме. У нее неистово дрожат руки и хромает нога, но взгляд демонстрирует ему всю внутреннюю серьезность намерения разъебать ему миловидное личико.       — Дернешься — выстрелю, — заявляет малолетка.       — Дробовик тяжелее тебя, — язвит он.       — Не отменяет того, что выстрелю. Кто ты?       — Я видел труп женщины в спальне. Твоя мать?       — Не ответишь — выстрелю.       Тодзи, конечно, мужик, но его бесит, когда какая-то соплячка фамильярничает и в еблет тычет дробовиком: резким ударом Калашникова по запястью и ногой по хромой ноге, заставляет ребенка потерять координацию и упасть на пол, отбрасывая дробовик ногой на два метра вбок. Девка шипит от боли и приподнимается, но Тодзи тут же тычет ей в черные как оникс волосы, намекая, что пора включать манеры. Хотя, на самом деле, он не хило удивился ее храбрости.       — Будешь выебываться — выстрелю, — переигрывает ее Тодзи.       — Моя мама сильно болела и набрала долгов, но не могла выплачивать, и мы хотели уехать раньше, чем за нами придут. Она успела меня спрятать в шкафу… я все видела… своими глазами… меня искали, но одному из них вовремя позвонили… — девчонка рассказывает, уткнувшись в пол, держа ладони на полу. — Вы — не одни из них…       — У твоей матери есть информация по болезни, которая нужна моему заказчику. Я даже не знал о твоем существовании.       — Бери, что нужно, и просто у-уйди…       Тодзи хмыкает. Убирает Калашников от ее лица.       Тодзи, кажется, понял.       — Как тебя зовут?       — Мегуми.       — Родственники есть?       — Н-нет.       — А где твой отец?       — Я ищу этот ответ четырнадцать л-лет.       Тодзи на секунду злиться, но не показывает этого.       — Лежи здесь. Встанешь — засуну дробовик в жопу и выстрелю.       — Ладно.       Тодзи, кажется, понял: этот выбор обязательно окажется роковым.