Часть 1

Темнота мглисто-чёрная, оседает меж оттопыренными пальцами прочной слизью и становится второй кожей. Не отдерёшь. Драко поначалу и не пытается. Поначалу. А потом что-то в нём щёлкает, резко и громко, да так, что он готов хоть упасть на колени, хоть заверещать дикой тварью, а ни одной магией эту дрянь из него все едино не вытянешь. — Подожди, подожди! Гарри вот-вот окажется тут, тогда тебе будет совсем невесело! Грейнджер упрямо-слепо шарит мозолистой дланью по щербатой земле, ищет палочку. Не находит. Тонкие пальцы улавливают только брешь в пространстве. Холодную и безнадежную. А она держится. Драко хочется разразить темницу своим чисто-малфоевским хохотом, — таким, которым ещё в Хогвартсе сёк наотмашь задавак, осмелившихся пойти против него — но вместо этого он отворяет и замыкает уста, думая, что со стороны куда больше походит на задыхающуюся рыбёшку. Чувствует, что лёгкие то жжёт, то неумолимо сдавливает. Сам он немеет, потому что ни единого звука вытянуть из чахлой немоты не выходит. Думает: оно к лучшему. Вместо смеха прошелестит беспризорный хрип, грязнокровка его сама засмеёт за такой позор. Драко хочет вернуться обратно в комнату, зарыться в постель и обхватить холодную простыню. И заснуть. Желательно навсегда. Но сон кажется ему теперь далёким воспоминанием, таким, что так и этак, а всё равно не ухватиться, и тогда… тогда он снова приходит сюда. Или же ноги сами ведут его — он уже не понимает. В последнее время Драко чувствует себя мазохистом. Никто другой как он на его месте сюда приходить не станет. Может только Люциус придёт, покривит душой со скуки, да и то вряд ли. Ему не до этого. Им всем не до этого. Девчонка эта жива только для того, чтобы веселить народ. Быть грязнокровкой — уже посмешище, потому поначалу Драко натянуто сплёвывает и цедит про себя с фальшивой ехидцей, что Грейнджер с этой ролью справится как никто лучше. Но она не справляется. Ему не смешно. Ему абсолютно не смешно. Хочется бежать, пуститься в бега, но некуда, потому что неизвестность пугает, а известность втягивает в себя. Так, наверное, тонут люди в болоте, в затравленном порыве разыскивая спасительную ветку, чтобы зацепиться, а трясина всё равно уводит в бездну. Потому Драко остаётся. И почему-то идёт к Грейнджер. Может, ему хочется посмеяться с неё, — смех стоит мёрзлым комом поперёк горла, Салазар его дери — а может ему, осунувшемуся в этой кутерьме, кажется, что рядом с ней безопаснее. Будто его тут не тронут. Будто её громкие проклятия намного вкрадчивее якобы дружелюбных ухмылок навсегда-ему-подобных. Собственно, кто посмеет тронуть сына одного из ближайших приспешников Тёмного Лорда? Только тьма. И Драко вдруг начинает её бояться. Почему — не знает. Думает: возможно, кто-то выпускает на волю боггартов, чтобы те нападали на него и искажались в чернильную брешь. Думает: он на огромном шмате стекла с паутинами трещин, он покрыт блеклым светом, что совсем скоро истлеет. Вокруг, со всех сторон — темнота. И она вот-вот его поглотит. Драко удивляется, что она этого ещё не сделала, а потом задумывается, что на стекле не он — о, нет, на стекле поганая грязнокровка Грейнджер, а вокруг неё света должно быть больше. Быть может, потому Драко и идёт к ней, хотя будучи с ней чувствует себя сродни пациенту в психиатрии. Возможно, потому что в этой атмосфере он и живёт. С самого рождения. — Гарри был сегодня здесь, — её губы почти скалятся. Он не обращает внимания. Знает ведь, что это неправда. — И Рон тоже. Вам конец, Малфой. Конец! Иди скажи это своим дружкам! Драко молчит о том, что друзей у него практически не остаётся. Драко молчит о многом. — Закрой рот, грязнокровка. В голове кто-то смеётся. Он теряет хватку. Драко знает, что она не врёт. Знает, что это неправда. Ещё он знает, что не будет подыгрывать этому театру абсурда. Пока что. Однажды настанет время, если он не свихнётся к тому моменту. Они оба теряются. Только вот Грейнджер, так или иначе, сознанием остаётся где-то там, в своём вычурном мире со своими идиотами-друзьями, а Драко в одиночку теряется в темноте. В одиночку — как за двоих. Ему хочется поменяться с ней местами. Он выдаст по очерёдности всю реликвию родни, передаст, вылив из раскромсанных в мясо вен, всю свою чистейшую кровь, свыкнется с жизнью какой-то паршивой грязнокровки. Только бы не оставаться в темноте. Потому что в темноте страшно, в ней легче потеряться. Из неё тяжело выбраться. Драко вдруг смотрит на неё. Осунувшуюся. Грязную и взлохмаченную. Думается, с трудом бы её узнал, не скажи ему в тот день Мальсибер с Рабастаном, кого поймали в лесу. И в голову приходит самая идиотская мысль: ей везёт. Дружкам Поттера снова чертовски везёт! Ведь так удобно жить и не понимать ничего, думая, что всё хорошо, когда на деле всё хуже некуда. Она ведь не живёт подобно ему, знающему всё и от того чувствующему себя так, будто на плечи оседает бремя всего мироздания. Она не живёт в страхе. Она думает, что во мгновение ока ворвутся Поттер с Уизли и спасут её. Один Драко знает, что этого никогда не случится. Не потому, что он не верит в силы Избранного — Драко в последнее время ни во что не верит. Потому что темнота становится с каждым разом всё ближе. Она его накрывает, затягивает, — он чувствует — а Грейнджер перестаёт казаться светом. Кажется, что темнота начинает поглощать и её тоже. Вот только она её не боится. Держится даже без волшебной палочки. Упёртая гриффиндорская сука. — Ни шагу ближе! Он смотрит на неё с ленцой и останавливается. Не потому, что ему охота слушать приказы юродивой. Салазара ради, Грейнджер, побудь светом хоть ещё на пару дней. — Не подходи больше ко мне, Малфой. Драко перестаёт её слушать. Кровь бурлит в венах, ревёт и заглушает все посторонние звуки, будто их ставят на минимум. Её голос — тоже. Фантомный удар за рёбрами проклинает его. — Не подходи, Малфой! Не подходи! — дрожащая ладонь сжимается в кулак. — Тебе же хуже! Когда появятся Гарри с Роном и узнают обо всём, то они… они… Драко ни разу не получает удар ножом. Драко не знает, каково это, когда вспарывают грудную клетку и оголяют воочию кровоточащие рёбра с воспалённым мясом. Но сейчас ему кажется, что он примерно догадывается, какие ощущения испытывают люди в такие моменты. Он думает, что пусть лучше она терзает его кинжалом. Пусть лучше обрекает на самые страшные заклинания. Пусть долгими часами разрывает его пустеющее нутро с помощью Круцио. Пусть покончит с ним изумрудным пламенем всепоглощающе-безжалостной авады. Только пусть молчит. Не говорит ничего. Пусть будет светом. — Заткнись, Грейнджер! Заткнись, закрой свой рот! Нет их больше! НЕТ! — Малфой кричит, срывает глотку, но всё равно сжимает её воротник и тянет на себя. Знает: она не поймёт, контуженный рассудок не воспримет его слова за правду. Знает, что будет и дальше угрожать ему расправой. Ему и всем приспешникам. Даже Тёмному Лорду. Но он не может молчать, потому что темнота всё ближе и ближе с каждым разом, а ему страшно. Уберечь тут уже не сможет даже Нарцисса. — Мы убили их у тебя на глазах! Я был там, я видел всё! Они не спасут тебя! Хватит, Мерлин, прошу! Перестань говорить это! Драко валится ей на колени. Не задумывается над тем, что в другой раз не позволил бы себе прикосновение к грязнокровке. Но сейчас ему тяжело. Он даже не знает, почему жжёт глаза, но почему-то вспоминает недели до убийства Дамблдора, когда он сидел и изливал душу хлопочущей над ним Плаксе Миртл. И он понимает, что, как тогда, плачет. Бесшумно-горько. А Гермиона не верит. Продолжает кричать что-то, угрожает, расписывает в бурных красках, как с ним обойдутся её друзья, когда дойдут до поместья. Драко чувствует: они оба пропали. Она сходит с ума. Он — вместе с ней. А темнота, кажется, накрывает уже полностью. Призрачный свет тлеет.