* * *

Тонкие, еле слышные звуки флейты робким, едва уловимым эхом доносились из тёмных недр заброшенного святилища. Некогда мертвенно тихое, давно обезлюдевшее место, в котором монополию на хоть как-то отличимый от шелеста листвы или шума ветра звук сохраняли лишь птицы, да устраивавшие концерты под занавес весны цикады, медленно привыкало к некогда забытым мелодиям. Каждый день, лишь только рассеивался ночной мрак, она возвещала о том, что в этих забывших присутствие человека лет этак сто назад местах ещё теплится жизнь. Загоравшиеся бледно-зелёным огнём по вечерам масляные фонари, привлекавшие круживших повсюду светлячков, отбивали неверие в приход человека даже у самых недоверчивых обитателей острова. Наконец, время от времени самые смелые из них могли наблюдать воочию и саму нарушительницу их привычного спокойствия. Бледная кожа, не похожая не капли на позеленевшие от времени бронзовые лики Будды, единственного не покидавшего остров обладателя человеческого облика, длинные тёмные, небрежные волнистые волосы с фиолетовым, чуть ли не аметистовым отливом, да завёрнутое в тёмно-зелёный халат изящное тело явно могли бы очаровать прознавшего об этом таинственном месте путника… Но когда окутанная тайной незнакомка оборачивалась, всякий желающий мгновение назад познакомиться с ней жестоко бы пожалел о своём опрометчивом решении. Нет, её лицо вовсе не было безобразным. Столь же бледное, как и каждый дюйм её кожи, точёное и изящное, оно было столь же восхитительно красивым, пока спадающие на лоб волосы не раздвигались её рукой подобно занавесу, и не обнажали серебристые глаза без зрачков, напоминавшие упавшие на фарфоровую чашку капли расплавленного свинца. Лишь увидев их, любой бы принял темноволосую обитательницу заброшенного святилища за зловещую лесную ведьму. Впрочем, тихая отшельница не удивилась бы такой реакции. Даже наоборот, она, казалось, привыкла к тому, что ей самой природой предназначено внушать людям страх, тем более, что она сама считала их «однодневками», которым как и ей вскоре предстоит стать прахом и раствориться в небытии. Всё живое в этом плане, от травинки до присевшей на крышу храма ласточки, от проросшей сквозь крышу храма и раскинувшейся подобно куполу над ним огромной глицинии до сновавших по поросшим мхом ящерок, воспринималось ей как некая насмешка природы по сравнению с единственным, что было достойно её внимания. Музыка. Да, сотворённая «однодневками», но способная переживать поколения творцов и слушателей, и более того – впитывать их эмоции, выпущенные наружу при её сотворении. Иногда, выходя из глубин своего святилища на воздух, в похожий на огромную живую комнату, где стенами были частые стволы гигантских сосен, а потолком – их сросшиеся кроны, она начинала играть на своей костяной флейте, словно навсегда исчезала из этого мира. Мира, который никогда бы, впрочем, не могла бы увидеть воочию, но чувствовала каждой своей клеточкой, словно слепота и не была ей помехой. С каждой нотой она путешествовала по неизведанным уголкам одной лишь ей видимой вселенной, забыв обо всех несовершенствах мира, в котором ей уготована роль мимолётного мгновения. ***- Эх, как ни приду, а ты снова и снова в музыкальном трансе! Этот голос, словно природой сделанным таким звонким и радостным нет-нет, да и возвращал незрячую флейтистку в столь унылую для неё реальность. Рядом, как обычно улыбаясь, стояла длинноволосая голубоглазая блондинка в очках. Чёрная футболка, длинные джинсовые шорты и чёрные же шлёпанцы – внешний вид её резко контрастировал как с самой молчаливой брюнеткой, так и с окружающим ландшафтом, на фоне которого она казалась типичной «городской туристкой», приехавшей в это сумрачное место на экскурсию и до сих пор не осознавшей, что внешний вид её не слишком подходит лесным тропам и гранитным скалам. - Лиззи… тебе снова не спится, или это я пробудила тебя своей флейтой, как какое-то древнее божество? - Скорее второе, чем первое! – ответила златовласая девушка, садясь на ступени храма, - я всегда люблю послушать, как ты играешь, даже если потом не высплюсь…       Даже не видя её воочию, темноволосая отшельница отчётливо представляла стоящую перед ней девушку во всех мельчайших деталях. Лиззи Комура. Эта жизнерадостная блондинка была давним спутником «Лесной ведьмы». Ещё с детства, когда внушающая окружающим тревогу игрой на своей костяной флейте незрячая девочка, наигрывая очередную мелодию на террасе дома, услышала одинокие, но такие звонкие аплодисменты откуда-то издалека. - Красота! Кра-со-та! Прошу исполнить на бис! Брюнетка даже чуть не выронила свой зловещий инструмент из рук. Впервые кто-то кроме родителей, увлечённых традиционной музыкой, да узкого круга семейных друзей, таких же традиционалистов, похвалил её за игру. Впервые кому-то по-настоящему понравилась та немного подзабытая музыка, обычно звучащая на разных фестивалях, да в тихих синтоистских обителях. Юная флейтистка встала с кресла, озираясь в поисках неизвестного ценителя музыки, будто забыв о своей слепоте. Но какое-то неуловимое чувство в мгновение подсказало ей, что незнакомка стоит прямо перед ней, за перилами террасы. - Ты так… так красиво играешь! - С… спасибо… - незрячая флейтистка поклонилась, словно представила себя стоящей на сцене посреди театра с тысячами зрителей. Впервые в жизни она почувствовала такое невероятное воодушевление. - Да не за что! Ты вообще крутецкая! Играешь на кости, как на флейте! Прям волшебница какая-то! Меня, кстати, Лиззи зовут! Будем знакомы! – протянула руку незнакомка. Щёчки брюнетки тронул лёгкий румянец. Такое количество приятных слов от сверстников она не получала ещё никогда в своей жизни. Даже немного непривычный момент, когда незнакомка назвала её флейту «костью» не вызвал привычного для неё раздражения или недоумения. - А… очень приятно, Лиззи… - произнесла брюнетка, – Марина… Марина Иида, - и тоже протянула руку златовласой незнакомке, внезапно для себя точно взяв её за ухватив её за ладошку. Ладонь у новой знакомой была хрупкая, тонкая, но такая тёплая и мягкая, что Марина с непривычки смущённо опустила глаза. - Знаешь, а ты красивая… - столь же беззаботно произнесла Лиззи, - даже очень. Похожа на фестивальную куколку. И глаза у тебя такие… волшебные. Будто из бриллиантов сделаны! Марина густо покраснела. Её глаза, казавшиеся ей жуткими и мёртвыми, глаза, которые она считала исключительно своим проклятием, эти глаза, которые не были способны видеть, и лишь годились на постоянное проливание слёз, те самые глаза, которые пугали окружающих своей безжизненностью, кто-то нашёл красивыми. Не родители, любившие её и считавшие красавицей по факту того, что она их дочь, не малочисленные друзья семьи, в знак уважения и вежливости, не врач в клинике или продавец в магазине, дабы не обидеть и не спугнуть очередного клиента. Нет. Незнакомая девочка, которая просто услышала, как Марина наигрывала любимую мелодию. - Тебе… нравится моя музыка? Тоже любишь… традиционную флейту? – отводя несуществующий взгляд робко спросила Марина. - Вообще-то я больше по чему-нибудь современному. Canary Club там, Buono, такое, как у тебя обычно по праздникам исполняют... да вот только ты играешь так круто, что прямо застыть и слушать хочется, а не пройти мимо, как обычно! Марина зарделась от этих слов. Новая знакомая была явно далека от традиционной музыки, но тот факт, что ей удалось очаровать Лиззи, признавшуюся в своей любви к современной попсе, своей игрой, словно только что разгоревшийся огонёк в морозной ночи начал греть незрячей флейтистке душу. Марина чувствовала, что на душе словно растаял снег, лежащий там с незапамятных времён. В Лиззи всё ей начало казаться приятным, таким родным и добрым. Даже внешность новой знакомой, которой она даже не видела, отчего-то виделась ей невероятно красивой, похожей на ангела или сказочную принцессу. - Так ты сыграешь? – спросила Лиззи? Марина смущённо кивнула, прислонила к губам бронзовый мундштук флейты и заиграла мелодию, совсем недавно ею разученную. Мелодия, грустная, печальная и даже несколько жуткая, которая по обыкновению могла бы вызвать ощущение страха у неподготовленного слушателя, заворожила Лиззи. Игра незрячей брюнетки, серьёзная и вдумчивая, вовсе не похожая на весёлые песенки любимых айдолов, пусть и была непривычна, но словно пронизывала тело девочки до самых костей, разливаясь в душе подобно океану гипнотических вод. Солнечной девочке представилось таинственные тропы в лесу на горе, ведущие к заброшенному святилищу, к которому она ходила с классом на экскурсию пару недель назад, только теперь все эти образы покрытых мхом каменных львов, ритуальных ворот с облезшим лаком и выцветшим деревом, да обветшавших от времени стен самого храма заиграли новыми красками, лишь только занудный голос экскурсовода сменила чарующая музыка, превратившая этот казавшийся ей унылым медвежий угол в мистическую обитель сверхъестественных существ, а её саму – в юную следопытку, напавшую в этом тихом, давно заброшенном месте на след блуждающего духа. - Чудеса… какие же это чудеса! – обрадованно произнесла Лиззи, жмурясь от радости, - ты так красиво играешь! А… можно я и завтра приду к тебе, послушать? Марина застенчиво кивнула, не веря своему счастью. В этой новой знакомой она нашла первого постоянного слушателя, который хоть и не понимал её музыки, но которому она так искренне нравилась. Даже не видя выражения лица Лиззи, кроткая брюнетка чувствовала, что новая знакомая ничуть не лжёт, и слова её продиктованы не жалостью, но самым искренним восхищением.       С этого момента прошло двенадцать лет. Девушки успели вырасти и здорово измениться. Лиззи, успешно закончив школу, уже вовсю готовилась к началу учебного года в Младшем колледже Тотиги, собираясь начать свой путь к постижению профессии филолога-литературоведа. Она то и дело утопала в стопке сваленных на кровати книг, с головой погружаясь в романтичный мир любовной лирики прошлых веков и мечтая однажды занять место в пантеоне современных литературных звёзд. Марина же поступила в университет Бунсэй, став единственной студенткой-инвалидом на курсе, и также готовилась приступить к занятиям, которые должны были начаться ещё через месяц. В той, кого сейчас можно было принять за обворожительную «лесную ведьму», вряд ли можно было узнать ту застенчивую слепую девочку, наигрывающую грустную мелодию на костяной флейте. Лишь только глаза, обычно прячущиеся за тёмными очками, выдавали Марину. Эти холодные, похожие на серебряные медальоны или крупные сероватые бриллианты глаза, начисто лишённые эмоций и даже жизни. За прошедшие годы, однако, она успела перестать обращать внимание на свой казавшийся фатальным недуг. Даже более того – Марина стала воспринимать его лишь как незначительный, а то и даже в некоторой мере привлекательный недостаток, подобный неизлечимым болезням в стародавних романах, в которых безнадёжно больная туберкулёзом или малярией юная девушка нередко становилась объектом чужого внимания и даже самоотверженной любви. Впрочем, и это не волновало незрячую флейтистку. Куда больше претворения в жизнь чарующих романтических сюжетов, собственного статуса или даже карьеры её волновал вопрос, не дававший ей шанса даже на минутное умиротворение. За полным привычного чуть ли не гробового спокойствия и даже безразличия не переставая горел огонь. Временами он не отличался от маленького еле видного язычка пламени на гаснущей на морозном ветру свечке, но чуть лишь стоило перед мёртвыми глазами промелькнуть столь же едва уловимому дыханию смерти – и пламя в привычно остывшей душе девушки разгоралось с новой силой. Прошедшие двенадцать лет словно отогнали от неё все наполненные вычурными фантазиями и эфемерными надеждами мечты. Такие недолговечные, такие непрочные и даже… бессмысленные. Лишённая способности видеть, Марина словно чувствовала этот мир насквозь. Абсолютно монохромный, неприветливый мир, в котором ей, тем не менее, словно на дисплее радара или тепловизора представлялись силуэты живых существ. Каждая человеческая фигура на улицах большого города, проносящаяся мимо в суетной спешке, с криком проносящиеся над головой чайки, заплутавшие посреди горных лесов в поисках моря, танцующие в старинном парке вокруг розовых кустов бабочки… И все они, наполненные жизнью – и столь пустые внутри, словно с хрупкой и непрочной внешней оболочкой, разделённой надвое, как песочные часы, из одной части которой в другую медленно перетекал их прах, отсчитывая продолжительность рискующей оборваться в любой момент жизни. В одном старом сериале, который она слушала с комментариями Лиззи во время ночёвок, Марина уже сталкивалась с похожей на её мироощущение идеей. Люди с датами смерти над головой, блуждающие в рутине повседневности, и даже не осознающие возможной близости собственной кончины, которая, быть может, ждала их за углом. Сухо. Слишком сухо, при всей своей кинематографичности. Эти парящие над головой даты смерти напоминали очередной штрих-код со сроком годности из каждой второй – и далеко не первосортной антиутопии, сюжетами которых Марина успела пресытиться в последние школьные годы. Представлявшаяся ей картина с «живыми песочными часами», не осознающих всей безнадёжности и даже карикатурности своей уверенности не только в ближайшем будущем и своём месте в этом мире, таком же недолговечном, но даже в том, что они хотя бы смогут оформить себе дефективное бессмертие, оставшись в памяти таких же «однодневок», казалась ей куда более печальной и пугающей… ***- Марина… Марина, с тобой всё хорошо? – спросила Лиззи, прикасаясь к плечам подруги, - ты словно в статую сейчас на пару минут превратилась. - А… да, прости. Видимо, всего лишь минутное помутнение. Такое бывает иногда, когда от непрерывной игры голова кружиться начинает… - ответила Марина, потупив отсутствующий взгляд. Все эти три месяца жизни на одиноком островке, в этом краю лесов и гранитных скал, в котором явившееся в воображении Лиззи в тот день, когда она впервые услышала игру Марины, заброшенное святилище, предстало перед ней уже в реальности, Марина словно опасалась даже на мгновение бросать взгляд на свою подругу. Бывшая тихая обитель, куда спасаясь от преследований правительства бежали буддисты полтораста лет назад, приняла двух девушек, решивших на время проникнуться атмосферой уединения и погрузиться в полную гармонию с природой, зарядившись умиротворением перед новым этапом в жизни, должна была избавить Марину от постоянных навязчивых мыслей о бренности бытия, с каждым годом всё чаще наводивших её на измышления о собственной недолговечности, однако она же стала её ловушкой. Если раньше даже не столь благостное пребывание среди «однодневок» могла скрасить мысль о том, что они – не более чем мимолётные мгновения в её жизни, лишь проносящиеся поодаль пылинки в водовороте судьбы, то здесь сама судьба, похоже, жестоко пошутила над Мариной, оставив её наедине с самым близким и дорогим ей человеком. Лиззи. В этой солнечной блондинке незрячая флейтистка видела воплощение всего самого прекрасного, что ей довелось познать в человеческих душах. Иной раз она напоминала Марине принцессу из диснеевских сказок. Бесконечно добрая, заботливая, чуткая оптимистка, которой словно была чужда любая тоска и печаль. Эта девушка источала тепло подобно опустившемуся на землю живому солнцу, принявшему человеческий облик. При всей невероятной и даже фантастической для окружавших Марину людей эмпатии Лиззи этом будто бы не замечала в подруге никакой ущербности, которую издалека подмечали все люди, с которыми брюнетке пришлось встретиться за пределами семейного круга, а оттого не знающая жалости – ни искренней, ни наигранной – к своей подруге. Нет, для неё Марина была не «несчастное дитя», которое обязательно чуть ли не каждый был обязан одарить своим сочувствием, в душе тайно радуясь о том, что ему-то судьба точно приготовила слепоту с раннего детства. В своей давней подруге Лиззи видела образец стойкости и даже редкой, не встречавшейся ей ранее силы. Лиззи восхищалась брюнеткой, сумевшей найти своё призвание даже невзирая на фатальный недуг, из-за которого она бы уж точно пала духом и вскоре бы угасла подобно свечке. Молчаливая преданность делу, почти смиренное принятие своей судьбы, в которой жизнь превращается в кошмарное блуждание в темноте, и отсутствие присущего, казалось бы, каждому второму страдающему даже незначительным недугом человеку маниакального стремления жаловаться – всё это вызывало в блондинке невероятный восторг. И Марина чувствовала его. Чувствовала и ценила, словно уникальный дар, который доступен лишь избранным. Увидеть в единственной подруге, в единственном же человеке, для которого Марина была в первую очередь личность, а уже только затем слепая, «живые песочные часы» для неё было сущим кошмаром. Она хотела отрицать это, забыть этот горький факт навсегда, но неизбежная мысль о том, что ей предстоит смириться с тем, что Лиззи тоже «однодневка», причинял Марине боль. Боль, тысячу раз более чувствительную, нежели полтора десятилетия назад ей доставлял факт того, что весь огромный мир во всех его красках остался для неё недосягаемым. - Знаешь, я хотела тебя всё спросить. - О чём же? - Ну, о твоей музыке, о том, сможем ли мы так же часто видеться после начала учёбы, как и сейчас… да и вообще… о будущем, - Лиззи села на крыльцо рядом с Мариной, - как считаешь, у нас с тобой есть шанс стать частью вечности, если мы будем заниматься любимым делом?       «Вечность».       По спине Марины пробежал холодок при звучании этого слова. Да, Лиззи при всей своей внешней простодушности оказалась вовсе не чужда размышлений о том, что беспокоило незрячую флейтистку уже на протяжении многих лет. В голове сразу возникли сцены из сказки про Снежную Королеву. Образ Кая, выкладывающего это слово, со столь обжигающе-холодным, словно колючий смёрзшийся снег звучанием, не покидал воображения брюнетки. Эти похожие на безжизненные кристаллы голубые глаза, мертвенно-бледное лицо, и хрупкая фигурка, с детства посещавшая воображение Марины. И какая же вновь получилась жестокая ирония, когда «однодневка» пожелала породниться с «вечностью», выкладывая само это слово из кусочков льда. Даже в мире волшебной сказки век этой «однодневки» не был долог, в отличие от самого его творения, которое в замороженном мире действительно останется существовать тот срок, который само и означает. - В каком смысл, «вечность»? – спросила не верящая своим ушам Марина, стремясь отогнать скорбные мысли, - если ты желаешь узнать, сможем ли мы создать нечто выдающееся, шедевр, который сможет пережить нас с тобой, то я уверена, что обязательно сможем. Стоит лишь стараться изо всех сил. - Эх… я всегда восхищалась твоим упорством, - с лёгкой горечью, перемешанной с привычным восхищением в голосе, произнесла Лиззи, - но сейчас я немного о другом. Я имела в виду, насколько мы с тобой сами сможем остаться в памяти всех, кто нас окружает. Без своих навыков и способностей. Просто как вещи в себе. Как Лиззи Комура и Марина Иида, в первозданном виде. Не имея заслуг и вообще, ничего за душой. Марину впервые за столько лет прошиб холодный пот. Слова подруги в точности повторили её опасения, коими наполнялись её «думы о вечном» изо дня в день, из года в год. Потеряв бдительность, она впервые посмотрела в сторону Лиззи и ужаснулась. Нет, её черт она не видела, но словно окружающее девушку незримое силовое поле, темноволосая разглядела чёткий силуэт подруги, разделённый надвое, в котором ясно виднелись те самые «живые песочные часы», медленно отсчитывающие время до кончины единственного по-настоящему дорогого ей человека. Более того, с каждым ударом сердца Лиззи, которые впервые слышались Марине ударами тяжёлого молота по голове, ей виделось некое подобие трещин, пересекавших силуэт Лиззи подобно жутким рукам какого-то зловещего сверхъестественного создания. - Прости… не знаю… Я правда не знаю… - со скорбным видом ответила Марина, виновато склоняя голову и изо всех сил желая забыть то, что видела минуту назад, - но, думается мне, даже в этом виде… у нас должен быть шанс на то, чтобы урвать хоть какой-нибудь осколок людской памяти… Марина тут же смолкла, удивляясь, как ей удалось вообще даже подумать подобным, противным всем её мыслям образом, но столь же быстро успокоилась, понимая, каким бы тяжёлым ударом для Лиззи, в чью душу уже начали закрадываться сомнения, были бы её истинные измышления.   - Не волнуйся. Я же не прошу от тебя уникального рецепта бессмертия, от которого зависит вся моя жизнь в ближайшие минуты. Тебе совершенно не обязательно знать точный ответ, - улыбнулась Лиззи, - возможно, я и сама найду ответ на свои вопросы, как только начнётся учёба. Прошу тебя, не волнуйся! - Да нет… всё хорошо, - не веря своим словам ответила Марина, - и… да, ты хотела спросить меня что-то о моей музыке, - ответила брюнетка, стараясь поскорее сменить неприятную для разговора тему. - А, точно. Я хотела тебя спросить, что так сильно тебя привязало к ней? Сколько лет мы с тобой знакомы, но я поражаюсь тому, как мастерски ты владеешь своей флейтой. Ты словно родилась с ней, и мне кажется, что иные музыканты, способные видеть, тебе могут позавидовать в твоём мастерстве! Марина вновь почувствовала комок в горле, не дающий ей и слова вымолвить. Ощущение какой-то чужеродности, и даже отвращения к собственному увлечению музыкой настолько сильно заполнило её почти мгновенно, что у незрячей девушки едва не появилось желание разбить инструмент о землю тут же. Однако столь же быстро порыв гнева и бессилия утих, скрывшись в тени ширмы спокойствия. - Ты… спросила меня о вечности. Я могу сказать, что музыка – это то, что позволяет мне с ней соприкоснуться. Если не могу увидеть воочию, то всегда можно почувствовать, как… звучит… вечность. Марина тут же наиграла столь неожиданную для японской флейты «Шутку» Баха. Звучание воздуха, пролетавшего через отверстия из точёной кости, словно делало звучание этой всем известной мелодии более «холодным» и даже чуть ли не «автоматически»-минорным, но Лиззи стояла заворожённая, как тогда, маленькой девочкой у террасы дома Марины, вновь с наслаждением слушая всё ещё непривычную для неё классическую музыку. - Эта мелодия – один из шедевров того, что ты называешь Вечностью. Вечность зашифрована в каждой её ноте. Она переживёт нас с тобой, не будучи забытой никем, и умрёт лишь с родом человеческим, – не без гордости ответила Марина. - Кажется, я поняла, что ты имела в виду. Интересно, а сможем ли мы так же «запечатать» себя в вечности, как смог композитор? Стать музыкой или текстом? Найдётся ли тот, кто захочет так же отправить нас в странствие по будущему? – спросила Лиззи с нескрываемым интересом. - Уверена, что найдётся, - с невозмутимым видом ответила Марина, опуская флейту, - это время ещё придёт. - Знаешь, когда ты так говоришь, я готова быть уверенной буквально во всём! – улыбнулась Лиззи, разворачиваясь в сторону своего дома, - ладно, я побегу, завтрак приготовлю! Увидимся ещё сегодня! - Да… до встречи, Лиззи…       Блондинка медленно зашагала в сторону расположенного неподалёку столь же заброшенного, как и храм, бывшего дома для паломников. Удары её шлёпанцев о гранитные плиты с каждым шагом напоминали Марине щелчки качающегося маятника на огромных старинных напольных часах. Время, не жалеющее никого, вновь заявило о себе, даже в моменты, когда девушка старалась не смотреть в сторону подруги. Не в силах продолжать игру, Марина вернулась в главный зал храма и упала, словно без сил, на развернутый на полу матрац, роняя флейту на пол. Мысли о вечности, то и дело донимавшие девушку, теперь озвучивались голосом подруги, вопрошавшей Марину о ней. С каждой секундой этот голос, полный лишь столь характерного для Лиззи любопытства, наполнялся каким-то неожиданным раздражением. Из романтичной девушки, впервые на памяти Марины задумывавшейся о вечности, она превращалась в озлобленного вкладчика, требующего во что бы то ни стало вернуть потерянные сбережения, жестокого следователя, ведущего допрос попавшего в застенки очередного антиутопического режима философа, или жены криминального босса, не уступающей в безжалостности своему благоверному, пытающей конкурентку в надежде выведать у неё секретную формулу бессмертия. - ХВАТИТ! Я НЕ ЗНАЮ! ОСТАНОВИСЬ! – завопила Марина, закрывая уши и сворачиваясь в клубок на матрасе. «Уверена, что найдётся – это время ещё придёт!». В этих словах брюнетке слышалось столько фальши, сколько она не слышала за всю жизнь во всех словах демонстративного сочувствия, сказанных ей случайными людьми. Ей было тошно от собственного лукавства, закравшегося в ответ единственного дорогого для неё человека в этом неприветливом мире. Будет ли кому-нибудь дело до того, чтобы посвятить Лиззи какое-нибудь произведение искусства? Увековечить её в камне, в мелодии, посвятить ей роман или стихотворение с героиней, которая была бы на ней основана? Какова будет цена этой ложной надежды, данной подруге? Марина вновь почувствовала своё бессилие перед временем, а себя и Лиззи – жалкими «однодневками», которым суждено остаться в безвестности и сгинуть, только лишь уйдут на покой те, кому они были дороги. В отчаянии и боли девушка с силой сжала свою флейту, этот единственный для неё ключ к двери от мира, в котором она то и дело пряталась от бренной, болезненной реальности, вновь готовясь переломить её надвое, чтобы навсегда изгнать эти болезненные мысли из своей головы… но вновь остановилась. Медленным движением она провела пальцем по инструменту, словно вновь касаясь его после того, как нашла извлекла его из небытия после долгой потери, или же только что приобрела в лавке древностей после полугодового терпения и хождения вокруг да около. Решение болезненной дилеммы находилось у неё в руках. За всё время дружбы, не говоря уже о месяцах совместного сосуществования на острове, Марина успела ощупать Лиззи с головы до пят. Каждый сантиметр её тела, от макушки до кончиков ногтей. Она запомнила все изгибы её хрупкого стана, все слегка выпирающие под тонкой кожей косточки. Мысленно брюнетка проводила своими тонкими пальцами в воздухе, словно обрисовывая силуэт никогда не виденной ей вживую подруги, но столь точно, что не всякий зрячий человек мог бы повторить то же самое даже с наиболее близким человеком. Внезапно, ладонь Марины остановилась. Кажется, на этом бестелесном, невесомом и неосязаемом силуэте ей удалось нащупать кончик нити, способной привести к бессмертию.  - Ты… не растворишься в небытии, как миллионы людей. Нет! Ты будешь жить вечно, как всё, что создаётся на вечные времена! Как стихи твоих любимых поэтов. Как как музыка… Я знаю, как можно будет тебя «запечатать» в вечности! Когда ты умрёшь, я не дам тебя кремировать. И похоронить тоже не дам. Я сделаю из твоих позвонков ветряные колокольчики, а из бедра – новую флейту. И мелодии! Я посвящу тебе с десяток разных сонат! Нет, лучше! Всякий раз, когда я буду играть на ней, любая мелодия, исполненная мной, будет впитывать твою сущность, как впитывают частички личности музыканта подстроенные им же под себя инструменты! Каждое «вечное» творение будет посвящено тебе, от начала и до конца, даже если оно было написано за сотни лет до нашего с тобой рождения! Предательская мысль промелькнула в голове Марины, едва ей показалось, что выход из тупика был найден. А что, если она умрёт раньше Лиззи? Что если после её смерти подруге предстоит так же прожить ещё лет пять-десять, прежде чем отправиться в крематорий и разделить ту самую судьбу миллионов «однодневок», чей прах ежедневно пополняет колумбарии? Вряд ли её дети даже задумаются о том, чтобы «увековечить» свою ушедшую в царство небытия мать как-то, кроме фотографий, которые рано или поздно будут удалены со всех носителей, а старомодные фотоальбомы рано или поздно затеряются и истлеют, и подруга вновь удостоится незавидной судьбы покоиться под обелиском где-нибудь в углу кладбищенской аллеи, на которую со временем перестанут заглядывать даже самые близкие родственники. Дилемма вечности вновь повисла над девушкой тяжёлой кованой железной сетью, грозясь рухнуть на неё в любой момент. Утопая в мыслях о поиске решения этой непосильной задачи, Марина совсем позабыла о течении времени, и вернулась в реальность лишь к середине дня. Девушка взяла в руки оставленную ей на несколько часов в полнейшем одиночестве флейту, и направилась к стоящему у стены сундуку…       Тёмные, наполненные почти что осязаемой тенью аллеи под рядом ритуальных ворот, на которые то и дело склонялись, перехлёстываясь, кроны посаженных между арок сосен, создававшие восхитительное подобие крыши. Воздух, наполненный ароматом сырой земли, сухого гранита, цветов жимолости и свежей хвои, медленно проникал в лёгкие Марины, следовавшей к дому подруги, и впервые в жизни отдавая нотками какой-то абсолютно нехарактерной для него сладости. Извилистая дорожка, напоминавшая хребет огромного дракона, будто бы заросшего землёй за несколько веков и оставившего на поверхности лишь стёршиеся позвонки, впервые казалась незрячей флейтистке чуть ли не мистической нехоженой тропкой в волшебном лесу, ведущей к тайному подземелью с несметными сокровищами, чудесному артефакту или источнику вечной молодости. Впрочем, насчёт последнего Марина и не думала сомневаться. Наконец, вскоре посреди высоких кустов и прохожих на огромные живые зонтики тихий, полузаброшенный дом в классическом японском стиле, словно колоннами окружённый четырьмя огромными соснами, раскидистые кроны которых срастались подобно куполу, надёжно защищали его от взгляда незримого фантастического божества сверху. Высокие гранитные обелиски острыми гребнями вздымались из-под земли, огромными ширмами закрывая собой домик, словно тоже стремились сделать его незаметным посреди лесного пейзажа. Покрывшиеся серебряной патиной ступеньки из ясеня, приятно поскрипывающие с каждым тихим шагом, дающий приятную тень огромный навес над крыльцом. Стук в дверь, обычно едва слышимый и робкий, но сейчас звучащий чётко и звонко, словно ускоренный метроном. Наконец – протяжный скрип едва смазанных дверных петель. - Марина… привет… – промолвила явно не ждавшая визит подруги Лиззи, протирая глаза под очками, - ты что-то… - Лиззи, ты спрашивала меня о способе «запечатать» себя в вечности? Так я нашла его! – перебила её Марина. - Правда? – спросила не верящая своим ушам Лиззи, - ты действительно нашла его?   - Да. И я сейчас же могу воплотить его в реальность. Мне для него нужна лишь ты. - Это… это просто великолепно! – задыхаясь от счастья воскликнула Лиззи, - что я должна сделать? - Всего лишь следуй за мной. Дальше всё увидишь сама, – кратко ответила брюнетка, протягивая златовласой красавице руку. Лиззи, полная энтузиазма, горячо и крепко ухватилась за холодную, словно вырезанную из мрамора или малахита, ладонь неведомой проводницы в мир вечности… ***      Тропы острова, столь же тёмные и освещённые лишь отдельными пробившимися сквозь сросшиеся кроны сосен лучами, впервые за столько лет словно ожили, встретив двух путников Белая трость Марины, скребущая по гранитным плитам, и время от времени натыкающаяся на основания кустов или стволы сосен, да всё те же чёрные шлёпанцы Лиззи, следовавшей за подругой по пятам, нарушали привычную, почти гробовую тишину дороги, по которой монахи-отшельники ходили медитировать к одному из берегов океана. Лиззи едва поспевала за Мариной – никогда ещё незрячая флейтистка, привыкшая передвигаться неспешно и тихо даже если куда-то опаздывала, не была столь стремительна, и тем больше разгорался интерес блондинки. Куда они спешат? Может быть, в конце пути их ждёт некий волшебный артефакт, способный неведомым образом впитать в себя их личности на веки вечные? А может быть, Марина просто обнаружила в той части острова, в которой её нога ещё не ступала, источник вечной молодости? Найти простой ответ было совсем непросто, и тем сильнее любопытство златовласки подогревалось молчанием Марины, которая просто тянула её за собой, буквально выхватывая путь к желанному и неизведанному из тьмы своей тростью. Наконец, в лабиринте лесной тропы пытливый взор Лиззи выхватил виднеющиеся за высокими кустами две высоких гранитных стены, образовывавших глубокий тоннель, над которым всё так же склонялись раскидистые сосновые кроны. Марина, водя тростью перед собой, почти безошибочно «выхватила» эти стены из незримого пространства перед собой, и устремилась в проход между ними, чуть ли не волоча за собой Лиззи. Здесь её трость, уже быстро водившая от стены к стене, начинала звучать как метроном со слегка сбивающимся ритмом, то ускоряясь, то замедляясь на поворотах. Лиззи, ни разу не посещавшей эту часть острова, казалось, что они невзначай стали героинями таинственной фэнтезийной повести о поиске парой приключенцев секретов древней магии, вот-вот готовых войти в таящую множество зловещих сюрпризов крепость могущественного чародея. Между тем перехлёстывающиеся друг над другом кроны сосен стали чуть более редкими, пропуская больше света в этот нескончаемый каменный коридор. Впереди виднелась поверхность огромной гранитной скалы, поросшей мхом, с узким входом в пещеру, в глубине которого мерцал еле различимый тусклый зеленоватый свет. Марина невозмутимо шла вперёд, словно катер, проделывающий в минном барраже просеку для крейсеров. Лиззи оставалось лишь стараться поспевать за ней, оглядываясь на окружающие её пейзажи, которые мгновение спустя сменились темнотой древней пещеры, слегка разбавленной мерцанием люминесцентного мха. Это поистине сказочное место, всё больше походившее на жилище каких-нибудь наг или убежище виверны, всё сильнее убеждало Лиззи в том, что они уже точно пересекли границу нашего мира и направляются в какое-нибудь волшебное королевство, до поры скрывавшееся за порталом в иной мир. - Марина… прости… мы ещё не при… - Уже почти на месте, - невозмутимо ответила незрячая брюнетка, едва почувствовав, что та, ради кого она затеяла этот длительный пеший вояж начинает выдыхаться из сил. Марина, впрочем, удивлялась и самой себе, никогда не решавшейся на столь длительные переходы. Тем более триумфальным ей казалось завершение пути, до которого оставались считанные шаги…       Место, куда вывела девушек пещера, выглядела огромной каменной комнатой, высеченной в гранитной скале неизвестной расой атлантов или созданной усилиями внеземных цивилизаций. Способная вместить обычный двухэтажный дом, она открывалась отсутствующей стеной в сторону океана и двух виднеющихся неподалёку огромных утёсов с многометровой высоты отвесного гранитного берега. Приятный пропитанный горьковатой солью морской бриз обдувал переводящих дыхание после нежданного марш-броска девушек. Три облюбовавших крутой склон берега сосны огромным зелёным занавесом покрывали это огромное каменное окно. Здесь Лиззи впервые с момента прибытия девушек на остров, наконец-то увидела океан, и впервые в жизни он показался ей столь волшебно прекрасным. Вода цвета патинированной бронзы, то и дело вздымавшейся от пересекавших её волн. Озаряющее небо роскошным оттенком червонного золота солнце, медленно опускавшееся за горизонт. Две огромные остроконечные скалы с одиноко растущими на них редкими раскидистыми соснами. Всё это выглядело готовым сюжетом для этюдов художника, если бы такой однажды заглянул в те покрытые тайной места. Ещё немного, и Лиззи пожелала бы остаться в этом обворожительном месте целую… «Вечность?» А ведь точно! Неужели их путь закончился исключительно ради созерцания этого пусть и прекрасного, но не дающего никаких намёков на погружение в вечность, ради которой она и последовала за подругой? - Терпение, моя дорогая, - поднесла палец к губам Марина, словно чувствуя озадаченный взгляд Лиззи, - рецепт, следуя которому ты сумеешь «запечатать» себя в вечность, весьма прост, и первым шагом его будет… она, - Марина поднесла к губам свою верную костяную флейту, - я сочинила эту мелодию в твою честь, Лиззи. Она от начала и до конца, с первой до последней ноты, посвящена тебе. Она станет началом ритуала по соприкосновению тебя с миром вечности, твоего вознесения над тем, кому суждено сгинуть в небытие под грузом беспощадного времени…       Лиззи, чуть дыша, наблюдала за подругой, которая поднося губы к бронзовому мундштуку, начала играть сочинённую ей за прошедшие с последней их сегодняшней встречи часы сонату. Осторожно, вкрадчиво, бережно – будто приводя в движение сделанный из хрусталя особо тонкий и хрупкий механизм, с помощью которого намеревалась подарить жизнь проживающему свои последние минуты человеку – и с головой погружалась в мир этой волшебной, неземной музыки. Какая невероятно болезненная ирония! Живущие вечно творения создаётся «однодневками», чтобы оставить это творение для других «однодневок». И тем не менее, посвящая его тем самым «однодневкам», другие же «однодневки» дают им шанс вырваться из своего незавидного статуса, «продлить» своё существование, сделать хотя бы робкую заявку на соприкосновение с миром вечности. Марина всё играла и играла эту сонату, выглядящую настоящим признанием любви к единственному по-настоящему дорогому ей человеку.       Лиззи, словно окаменевшая, еле держалась на ногах, чудом сохраняя равновесие. Ей казалось, что каждая нота, каждый отзвук этой мелодии проносится сквозь неё, от макушки до пят, подобно электрическому заряду, и этот поток нескончаемой энергии она чувствует всеми фибрами души, каждой клеточкой своего тела, словно чудодейственный эфир, обволакивающий её целиком. Однако спустя несколько мгновений златовласая девушка начала понемногу приходить в себя, словно ребёнок, начавший пока ещё неумело, но куда более уверенно держаться на воде после того, как впервые в жизни упал на глубину. Из поначалу непривычной среды, в которой он пребывал впервые, вода становилась для него с каждым мгновением всё более и более родной, близкой, и он с радостью начинал в неё погружаться с головой. Именно это чувствовала Лиззи. Сочинённая Мариной мелодия, обволакивающая её и ни на секунду не отпускавшая, превратилась в некое подобие воздуха. Единственного пригодного для неё воздуха, дававшего ей жизненные силы, и в котором она могла существовать куда комфортнее, нежели вне его. Словно незримая, но едва осязаемая аура из сплетавшихся между собой звуков окружала её, становясь всё больше по мере того, как Марина продолжала играть. В мечтательной улыбке блондинка развернулась лицом к океану и распростёрла руки подобно мачте старинного парусника, вдыхая этот особенный воздух, в котором вместе с горьковато-солёным ароматом витал тот неуловимый, но отчего-то ясно осязаемый эфир, проникавший в лёгкие и наполнявший тело без остатка. Ещё никогда в жизни Лиззи так не была счастлива простым осознанием того, что она – 18-летняя студентка Лиззи Комура – живёт, причём живёт по-настоящему, словно в неё по-новому вдохнул эту самую жизнь незримый творец. А Марина между тем, всё продолжала играть, столь же самозабвенно, как увлечённый своим делом с головой кудесник, создающий невиданное заклинание счастья. Она медленно подошла к Лиззи, продолжая играть буквально у неё за спиной. Даже глядя на подругу своими мёртвыми, неспособными видеть глазами, Марина ясно представляла себе её силуэт. Её позу с вытянутыми в стороны руками, словно держащими незримый парус, отставленную назад ногу, упирающуюся в несуществующую мачту. Лиззи словно открывалась этому миру, забывая обо всём на свете, и словно чувствуя, как первое посвящённое ей в жизни произведение возносит её к той самой вечности, о которой она мечтала. Наконец, мелодия начала затухать, столь же плавно, сколь зазвучала несколько минут назад, пока не затихла окончательно, вновь уступая своё место шуму прибоя. Незрячая флейтистка подошла к подруге и крепко-крепко обняла её со спины. - Лиззи... Вечность ждёт тебя, моя дорогая. Мы открыли к ней проход, мне осталось лишь помочь тебе отправиться к ней, «запечатать» в мире вневременного, - голос брюнетки был наполнен самой небывалой нежностью и любовью, на какие был способен редкий человек из живущих под луной. - Мари… на… Нефритовый кинжал зелёной молнией промелькнул в руках Марины, рассекая горло златовласки, так и не успевшей сказать больше одного последнего слова и осознать скоротечность своего конца. Не в силах даже вырваться, она медленно складывалась пополам на мраморном полу, будто бы становясь на колени и склоняя поникшую голову, из-под которой фонтаном хлестала кровь. Марина стояла на краю обрыва, обдуваемая морским бризом. Кровь Лиззи, такая тёплая и непривычно вязкая, медленно стекала по её рукам, постепенно окрашивая рукава её тёмно-зелёного халата могильным чёрно-коричневым оттенком. Это запах, слегка жгучий и острый, пробирал девушку до глубины души. Марина всё ещё стояла на краю обрыва, словно вглядывалась в вечность своими мёртвыми глазами, из которых по окрашенному в цвет заката лицу катились слёзы счастья. - Не волнуйся, Лиззи. Тебе больше не о чем беспокоиться. Твоё хрупкое, недолговечное тело отныне тебе не нужно. Ты навсегда «запечатала» себя в вечности. Отныне и навсегда ты будешь жить в моей музыке! Будешь жить вечно, пока я буду посвящать тебе всё новые и новые мелодии, частью которой ты станешь, и исполнять их на флейте, пока уже моё тело не истлеет и не превратится в прах. Ты будешь переживать миг за мигом пока проносящийся сквозь тебя воздух создаёт новые звуки, в каждом из которых будет жить частичка тебя. Каждая нота будет наполнена тобой от начала и до конца. Переходя с этим мотивом из века в век, ты сольёшься с вечностью. Да. Именно так выглядит вечность! Именно так звучит вечность!       Ответа ожидаемо не последовало. Однако вместо разбавленной шумом волн мертвенной тишины, которую ожидала услышать темноволосая флейтистка, последовал лишь глухой удар чего-то тяжёлого о морскую гладь. Словно мешок с землёй или кусок скалы упал с высоты. Затем воздух на мгновение заполнился звучанием разбитого стекла. Это нефритовый нож и костяная флейта, выпав из обессиленных рук Марины, разлетелись на осколки, разбившись о холодный мраморный пол.