отчаянно

      Аарон чувствует себя достаточно комфортно, находясь в одном доме с Ники.       Возможно, поначалу им было тяжело — никто это даже не отрицал. Ники был заботливым и пытался показывать свою привязанность активно, иногда напрягая этим Аарона.       Ники уже четко усвоил «нет» от Эндрю, который не позволял прикасаться к себе без разрешения, поэтому он никогда не навязывался и не лез руками куда попало, наученный горьким опытом в виде лезвия у горла, когда они встретились впервые.       Не трудно было заметить, что Ники в самом начале их совместного проживания жертвовал — ради них — всем: последней шоколадкой, которую Эндрю безо всякого угрызения совести слопал; последним часом сна, который он потратил на Аарона в бессонную ночь, смотря с ним на скрипучем диване мультфильм, пока Аарон не отрубился прямо там, почувствов себя до глупого безопасно; последними копейками, на которые покупал любимые вкусности его драгоценных кузенов.       Иногда — Ники вел себя по-особенному ласково, так и пытаясь всячески докопаться до Аарона — не до Эндрю, потому что он не мазохист, — чтобы провести время вместе. Как семья.       Семья. Аарон от одного упоминания этого слова кривится.       Слово «семья» для него — чужое, неизвестное и, по ощущениям, недосягаемое. У Аарона не было никого, кроме матери, подарившей ему порцию травм, которые он ежедневно ел большими ложками. Аарону хватает протянуть руку к «семье», чтобы ошпариться и удостовериться в собственных убеждениях.       Нет никакой «семьи». Да и не было никогда.       И Ники настаивал — не навязывал, разумеется, а именно настаивал.       У Ники была наитупейшая слабость к ярко украшенному альбому, в котором находились самые разные фотографии с Эндрю и Аароном, начиная чуть ли не с их приезда в новый дом и заканчивая фоткой, где Аарон устроился калачиком у Ники под боком поздним вечером, когда они смотрели излюбленный «Лило и Стич», пока Эндрю сидел под другим боком так же близко, чуть не соприкасаясь с Ники бедрами, вцепился за рукав его фиолетовой кофты, словно защищая даже во сне, поговаривая при этом, Ники, не смей отходить ни на шаг, и обязательно сверлил своими по-детски медовыми, такими сладкими глазами, которые были спрятаны под необычно расслабленными веками.       Ники однажды гордо поделился, что эта фотография — его самая любимая. Аарон тогда показательно закатил глаза, увидев, что под фоткой была надпись: «Я боюсь лишний раз вдохнуть!!!».       И много, много наклеек-смайликов с высунутым языком.       Аарон ни за что не признается, но он, вообще-то, этот альбом тоже любит.       Ники обладал какой-то невероятной способностью отлавливать подходящие моменты, когда он и Эндрю выглядели донельзя живыми. А ведь Аарон уже и сам забыл каково это — быть живым.       Временами Аарон не узнавал самого себя на фотографиях, сомневаясь в том, что все еще способен находиться в таком расслабленном состоянии, улыбаться уголками губ, пока никто — кроме Ники, конечно, — не видит этого. Это казалось чем-то невозможным — быть таким обычным. Таким человечным.       Это путало, мешало, кружило голову до тошноты, потому что, честное слово, ну не мог Аарон так рано смириться со смертью Тильды!       Со смертью матери.       Со смертью единственного родного человека, который был рядом с момента его рождения. Который эту жизнь ему подарил.       Когда Аарон был еще совсем маленьким, то искренне, как дети в волшебство и сказки, верил, что мама исправится; что мама сдержит свое обещание, бросив пить и употреблять; что она обязательно придет на родительское собрание, дабы послушать об успехах ее сына; а ведь Аарон в самом деле старался учиться на отлично, впитывал все знания как губка, поклявшись себе, что перестанет расстраивать и разочаровывать маму.       Аарон же всегда получал заслужено, а не просто так. Мама бы не стала его бить, будь он хорошим сыном; мама бы не ругалась и не кричала, если бы он был послушным и полезным; мама бы не оставляла на его руках яркие, как космос, гематомы, если бы Аарон не был таким рассеянным и неуклюжим.       Аарону всего лишь нужно было стать идеальным.       Но даже с этой задачей он не справился.       Аарон проебался по всем параметрам.       Думает, что, возможно, не вмешайся бы чертов Эндрю, то он смог бы еще что-то доказать маме. Что мама бы успела оценить все старания Аарона ради нее.       Аарон бы увидел ее улыбку еще разочек, когда она не под дурью. Это были редкие, но бесконечно дорогие моменты, отпечатавшиеся в памяти, когда мама не ругалась, не злилась, а просто была его мамой. Может, не самой лучшей, как у других ребят из класса, но той, которой Аарону не хватало все эти годы.       Глупо отрицать, что Аарон по ней не скучает. Он все еще не силах привыкнуть к заполненному едой холодильнику, к тому, что у него есть собственная комната, личное пространство; что теперь нет нужды вслушиваться в звуки шагов, чтобы понять одно лишь настроение и состояние мамы. Аарон больше не голодает, не находится под дулом пистолета, стоит ему повести себя менее прилежно.       Аарон старался вообще с Ники не говорить. И дело было вовсе не в стеснении, а в страхе сделать что-то не так.       В страхе, что его накажут.       Что его выкинут снова. Он станет ненужным.       Эндрю этим не страдал, говорил, мол, привык. Поэтому совсем не удивится, если Ники повторит участь прошлых его опекунов. Не стал уточнять, конечно, каких конкретно.       Пообещал, что заберет с собой, если Ники, схватив их за шкирку, выкинет на улицу, как маленьких котят.       Но проблема заключалась в том, что Аарон не хотел уходить.       Ники вел себя подобно самому настоящему придурку, вечно пересказывал абсолютно нелепые и несмешные шутки за столом, из-за которых Аарон иногда давился едой. Ники было то ли много, когда стучался в дверь и колдовал снизу — на кухне, то ли мало, когда уходил на работу, возвращаясь уже совсем-совсем поздно.       Ники, казалось, не расстраивался, что его игнорируют, поэтому продолжал широко улыбаться своей яркой, как раннее солнце, пробивающееся сквозь шторы и мешающее спать своими лучами, улыбкой. Он продолжал готовить им перекусы в школу, не забывая также положить Эндрю молочный шоколад, потому что знал, что он любит сладкое, а Аарону — нарезанные фрукты: яблоки — обязательно зеленые и твердые, такие же кислые и абсолютно непробиваемые, как и его характер; нектарины — сочные, но не слишком мягкие, чтобы аккуратно съесть и ничего при этом не растеклось; и киви — не супер кислые, но и не чересчур приторные.       Ники всегда все это учитывал.       Он продолжал спрашивать, как они провели день в школе, несмотря на сильную усталость после работы, на которой ему выплачивали гроши. И все еще получая в ответ молчание или холодное и сводящее зубы, как долго пролежавшее в морозилке мороженое, «обычно», Ники даже не думал прекращать улыбаться.       Ники всегда улыбался.       Это бесило и согревало одновременно.       Улыбку нельзя поймать руками, нельзя запечатлеть без фотоаппарата, которого у Аарона не было. И будь у него фотик, то первым делом он запечатлел бы улыбку мамы.       Потому что мама ему улыбалась так редко, что Аарон мог по пальцам эти разы пересчитать. А Ники был здесь, рядом, готовый помочь в любую секунду, из-за чего у Аарона в груди постепенно начинала теплиться надежда, что им позволят остаться.       Что так продолжится и дальше.       Очевидно — уже глупо надеяться. Ему ведь не пять лет, чтобы в который раз верить во что-то нереальное. Но подсознательно, где-то там внутри, Аарон надеялся. До дрожи в пальцах хотел, чтобы Ники их не выгнал.       Ники стал тем якорем, за который можно ухватиться в последний момент. И пусть Аарон пока ни разу не осмеливался даже руку протянуть к этому якорю, он продолжал смотреть, молча как рыба. Лишний раз не высовывался, не открывал рот. Просто чтобы ничего не испортить.       Чтобы не остаться снова ни с чем.       И Аарон даже толком не мог поговорить ни с кем по поводу чувств, которые он испытывал к Ники. У него не было друзей, не было знакомых; но зато был Эндрю поблизости, на расстоянии вытянутой руки. Отпугивал всех своими страшными глазами (опустим тот факт, что у Аарона абсолютно такие же), будто гипнотизировал, угрожая взглядом, что обязательно оторвет руки каждому, кто хотя бы осмелится к Аарону притронется.       Аарон этого не понимал.       Аарон был все еще на него зол и обижен, пусть и продолжал цепляться за Эндрю так, словно никого у него больше не было.       Был Ники, да, куда же без него? Но Эндрю все еще оставался его родным братом, его близнецом, его вторым лицом.       Эндрю был тем еще придурком, в которого хотелось хорошенько припечатать кулаком. Желательно — в глаз или щеку, чтобы не выеживался много.       Все это, разумеется, несерьезно. Аарон пока не настолько смелый, чтобы трогать Эндрю. Но ничего не мешает ему съязвить или надавить, уколов в ответ. Не одному же Аарону страдать, верно?       Аарон до сих пор не простил ему те дни, когда он находился запертым в ванной, мучаясь от боли. Его рвало, штормило, как море, ломало до слез и срывов, которые Эндрю просто слушал, подобно бессердечному существу, за дверью, упиваясь его мучениями.       Аарон хотел брата, а не защитника в ржавых доспехах.       Поэтому брата ему заменил Ники, который, по сути, таковым и являлся, пускай и двоюродным.       Аарон не признается даже самому себе, что его согревает ладонь Ники, ласково треплющая его волосы напоследок, стоит им вместе поужинать. А ужинали они вместе редко: Ники слишком поздно возвращался с работы, когда он и Эндрю — предположительно — уже видели десятый сон.       Конечно, никто из них не спал в это время, но Ники это знать необязательно.       Собственно, эта ночь не стала исключением. Аарон успел перевернуться на левый бок, потом перевернуться на правый, снова на левый, и опять на правый.       Левый-правый-левый-правый-левый... или сейчас правый?       Простонав в подушку, Аарон лениво встает с кровати, которая сопровождает его неприятным скрипом. Поежившись от холода, который обдает его пятки пол, Аарон плетется вниз — на кухню. Деревянные ступеньки скрипят, ревут белугой, пока Аарон беспощадно продолжает по ним идти. И уже в сотый раз он ругает себя за то, что ходит без глупых тапочек — которые купил ему Ники. Носки бы хоть натянул.       Молча зевнув и потерев влажные глаза рукавом пижамы, Аарон промаргивается, замечая, что на кухне все еще горит свет. Он благополучно забыл посмотреть время на часах, но мысленно предполагает, что уже перевалило за час ночи. Аарон не придает этому огромного значения, решив, что Ники перед сном забыл выключить свет, и шаркает дальше, заходя на кухню.       Но Аарон останавливается как вкопанный, стоит ему увидеть Ники, сидящего за столом.       Кухню освещает только настольная лампа, отдающая теплым желтым светом, который приятно выжигает глаза.       Только сейчас, именно под этим ракурсом, Аарон замечает, насколько устало выглядит Ники: его глаза прикрыты, подбородок опирается на кулак, локоть — на стол. Синяки так сильно выделяются на фоне загорелой кожи, что Ники, честно говоря, походит на мертвеца. Даже и не скажешь, что сейчас перед ним посапывает все тот же улыбчивый и яркий Ники, назойливо пищащий над ухом, как какой-нибудь комар.       Аарон только-только собирается отменить свои планы по захвату еды из холодильника, медленно начинает идти назад, стараясь не шуметь и держаться в тени, чтобы его не заметили и не услышали, но, наступив на ту самую проклятую дощечку, по кухне разносится громкий скрип, от которого Ники вздрагивает и, разумеется, просыпается.       — Аарон, — Ники сонно потирает ладонью лицо, пытаясь избавиться от пелены перед глазами, — ты чего колобродишь на ночь глядя?       Взгляд Ники сквозит по нему искренней заботой и волнением, отчего Аарон чувствует удушье — он не заслуживает такой доброты со стороны Ники.       — Не спится, — бормочет он и, потерев голой пяткой свою голень, шагает к холодильнику.       — О, — Ники глупо удивляется и потирает глаза снова. — Я по дороге заскочил в магазин и купил готовой еды. Тебе разогреть?              — Я и сам могу справиться, — Аарон закатывает глаза и достает контейнер с, по всей видимости, запеченной картошкой и курицей. — Иди спать в свою комнату.       — Да, точно, — вздыхает Ники. — Ты прав.       И, боже, как же Аарон терпеть не может этот расстроенный тон, который Ники пытается скрывать каждый раз. Иногда у него это отлично получается, но иногда — нет, что даже Эндрю, игнорирующий все на свете, замечает эту нелепую маску.       Ники хотел проводить больше времени вместе, хотел помогать и быть рядом, хотел стать ближе, только вот и Аарон, и Эндрю его попытки отвергали. Ники перестал настаивать уже месяц как, смирившись, что близнецам нужно еще привыкнуть к новой обстановке, к новому человеку, к новой жизни — ко всему.       Поэтому Ники отшучивался, беззаботно махал ладонью, отвечая, что ничего страшного не произошло, пустяки. Но Аарон, слышал, видел эту тоску, пронизывающую его кожу до мурашек.       Потому что расстраивать Ники было больно.       — Ты можешь... сделать чай, — пробует Аарон, вздохнув.       Ники заметно загорается, прежняя усталость отходит на второй план, будто ее и не было. Он подлетает к чайнику и наполняет его водой.       Ругнувшись так, чтобы Ники не услышал, Аарон обещает влепить себе оплеуху за то, что поддался слабости. Он ведь пообещал себе держаться дальше, что не позволит разрушить плотину, которую он недавно выстроил между ним и Ники.       Пока картошка с курицей греется в микроволновке, Аарон стоит у подоконника, опираясь спиной. Он наблюдает за тем, как радостно копошится у стола Ники, словно ему только что позвонили и сообщили, что проблемных близнецов забирают обратно.       Аарон знает, конечно, что Ники бы на эту новость отреагировал совершенно иначе, но отказывается верить, что хоть раз тот не думал о том, чтобы отказаться от них. Наслаждаться компанией близнецов — это мазохизм, не иначе.       Почему-то на душе становится спокойно, когда они усаживаются за стол и начинают... ужинать? Завтракать? В целом, не суть важно.       Ники тихо трещит без умолку, надеясь, что не разбудит случайно Эндрю. Аарон в основном кивает и мельком поглядывает на тарелку Ники, потом — на свою, но никак не в чужие глаза.              — Аарон, можешь, пожалуйста, разбавить мой чай? — просит нахмурившийся Ники после того, как сюрпает свой горячий чай.       Угукнув, Аарон осторожно отодвигает стул и забирает из теплых рук кружку. Подойдя к раковине, он сливает немного чая и разбавляет прохладной водой. По какой-то причине это напоминает моменты, когда мама приказывала ему разбавить напиток тоже. Но уже не чай, а коньяк, чтобы он подольше продержался, так как не хватало денег купить новый.       Первый раз мама сказала ему сделать это в семь. Тогда Аарон хлюпал носом на диване рядом, складываясь в комочек от холода, потому что плед мама забрала себе. Уже собираясь спать, мама вдруг остановила его, выдав в руки наполовину пустой стакан.       Аарон тогда честно старался сделать все аккуратно, но, споткнувшись, разлил все на пол и порезался о стекла разбитого стакана. Мама тогда ругалась, била его по рукам, пока Аарон не перестал их чувствовать.       Аарон тогда на нее не злился — сам ведь виноват, что был таким неуклюжим. Мама бы не стала его наказывать просто так.       Только вот при воспоминании об этом Аарон сам не замечает, как начинают трястись его руки, из которых случайно выскальзывает кружка. Вскрикнув от боли, когда и без того разбавленный кипяток соприкасается с кожей, Аарон пятится к стене, пытаясь найти точку опоры.       Слишком сосредоточившись на своих мыслях, Аарон не сразу видит знакомые осколки на полу. Глазища от удивления расширяются так, что начинают болеть. Резко повернув голову в сторону Ники, он видит, как тот прижимает ладонь ко рту.       — Аарон, боже мой! — шепчет Ники и подрывается с места, чтобы...       Ударить?       Накричать?       Наказать?       Выгнать из дома?       Аарон инстинктивно выставляет руки, закрывая лицо и жмурясь, готовясь уже получить пощечину.       Как всегда и поступала мама за каждую оплошность.       Но удара не следует спустя несколько секунд, минуту, две. Перед глазами — ничего, что и не удивительно, ведь Аарон их закрыл, слишком боясь увидеть ярость на лице Ники.       У него были причины злиться по крайней мере за то, что кружка, которую Аарон разбил, подарил ему излюбленный Эрик. Ники постоянно пил из нее, рассказывал, как она вообще появилась на свет. Если Аарон не ошибается, то сделал ее Эрик сам, когда Ники был еще в Германии. Этой кружке было уже так много, она была так важна и ценна, а Аарон ее разбил.       Аарон снова разочаровал человека.       Аарон снова был недостаточно полезен и хорош, чтобы к нему относились по-доброму.       Аарон снова останется один.       И этого ведь стоило ожидать. Еще с самого начала было очевидно, что долго он здесь не продержится. А раз уйдет Аарон, то и Эндрю, ходящий по пятам, уйдет вслед за ним, как и обещал. От этого начинает скручивать наизнанку.       Аарон не только портит жизнь себе, но и другим: не смог добиться любви мамы, разочаровал Ники, снова оставил Эндрю без крыши над головой.       От него одни проблемы, думает Аарон и всхлипывает.       Так позорно, так глупо и так по-детски шмыгает носом, вспоминая тепло ладоней Ники, совместные просмотры мультфильмов в бессонные ночи, аккуратно нарезанные фрукты в школу, улыбку, которая грела и бесила одновременно.       Аарон не хочет, чтобы это все так быстро закончилось.       Аарон даже готов смириться с новыми синяками, лишь бы ему позволили остаться здесь. Только вот Эндрю силком его выволочит отсюда, если заметит хотя бы намек на оттенок разноцветного на его коже.       — Аарон, — мягкий голос просачивается сквозь пелену ужаса, протягивает руку и просит ухватиться за нее, чтобы не утонуть еще глубже. — Аарон, пожалуйста, посмотри на меня.       Он нехотя разлепляет веки и отодвигает руки в стороны, позволяя увидеть вопреки своим ожиданиям встревоженное лицо Ники. Взгляд тут же цепляется за щеки, которые очерчивают слезы.       Это выглядит странно.       Это выглядит неправильно.       Ники должен злиться, а не плакать. Или его до такой степени расстроила кружка, что он уже начал ее оплакивать?       — Прости, — вдруг шепчет Ники, мотая головой. Из него вырывается тихий всхлип, похожий на тот, что произносил недавно Аарон.       Шестеренки крутятся в голове, пытаются работать и дойти до потаенного уголка сознания, но даже там Аарон не находит ответа, почему Ники извиняется.       Это ведь Аарон должен извиняться сейчас.       — Прости, — повторяет Ники. — Мне жаль, если я заставил тебя думать, что могу поднять на вас руку, — он медленно подходит к Аарону ближе и не сдерживает свой порыв сгрести его в охапку — так ласково, так любяще, что душит. — Мне жаль, Аарон.       Аарон чувствует знакомую горечь под языком, думает, как это глупо с его стороны — вцепиться крепкой хваткой за толстовку Ники и измазать соплями чужое, но такое крепкое плечо.       Он шумно выдыхает и на ватных ногах сползает по стене на пол вместе с Ники, который, не обратив внимание на передвижение, все равно продолжает прижимать к себе содрогающееся тело, будто укрывая крыльями, в надежде защитить и спрятать от всего плохого.       Аарон так ничего и не говорит, пока сердце гулко стучит под тонкой пижамой.       Сейчас, когда Ники так надежно держит его в своих руках, бормоча извинения и какую-то неразбериху в виде поддержки, Аарон чувствует себя по-странному безопасно.       Сейчас, когда Ники плачет ему в макушку, при этом гладя по его хрупким и дрожащим плечам, Аарон чувствует, что ошибается, но все равно намертво сжимает чужую толстовку, словно беспокоясь, что Ники может уйти.       Аарон чувствует себя комфортно рядом с Ники. Сейчас — уж точно.