кирпичная пыль

Всякий раз, когда осанистая фигура Штирлица скрывается за дверью кабинета шефа внешней разведки, Шелленбергу кажется, будто в душе его что-то гибнет. Да, на следующий день ровно в десять утра Штирлиц обещал вновь быть у него с отчётом, а он всегда исполнителен и пунктуален как никто в РСХА, но...Несмотря на эту точность в груди Шелленберга липнет страх, что он видит Штирлица в последний раз. За этот страх ему даже немного стыдно перед собой -- то ли сентиментальная глупость, то ли песья преданность! Ни то, ни другое не подобает молодому, уверенному шефу разведки, чьих длинных щупалец боятся даже генералы Вермахта. Да, их работа опасна, и Шелленбергу за свою карьеру уже приходилось терять агентов, но Штирлицу нет равных в осторожности...И всё же Шелленберга гложут мысли то о возможной комбинации гестапо, о которой его информаторы вовремя не доложат, то о попадании под бомбёжку, то о автокатастрофе, да и ещё черт знает о чем...Мир в его глазах гораздо ярче полнится опасностями, которые могут постичь штандартенфюрера. И уж на что, так на воображение Шелленберг никогда не жаловался. Перед Штирлицем он пытается играть хитрого лиса, чью благосклонность сложно заслужить, приятно иметь и легко потерять -- привычная стратегия, чтобы держать подчинённых на прочном крючке. Но в одиночестве после хлопнувшей двери всё жёстче звенит с каждым разом осознание — Штирлиц ничего не может сделать, чтобы потерять благосклонность Шелленберга. Благосклонность его уже прикипела к Штирлицу, срослась с его образом накрепко. И всё чаще Шелленберг ловит себя на недопустимом, страшном желании — самому искать благосклонности своего подчинённого. Нет, даже не благосклонности — её будет мало. Шелленберг хочет, чтобы Штирлиц восхищался им так же, как и он восхищается Штирлицем. Штирлиц, конечно, делает комплименты прозорливости и уму своего шефа — вежливые, отточенные фразочки. Но это политика, этикет — Шелленберг знает. Как и знает, что он никогда не скажет Штирлицу правду о себе, а значит и лишает себя малейшего шанса услышать от Штирлица что-то такое в ответ. И очень редко, когда совсем становится невыносимо, Шелленберг представляет себе, как он мог бы признаться Штирлицу. Это был бы конец. Только когда огнем союзников на них рухнут стены здания РСХА и им некуда будет идти, кроме как навстречу смерти, стоящей рядом в пыльной дымке разбитого кирпича — тогда он скажет. Скажет то, в чем до сих пор не смеет признаться самому себе, прикрываясь мыслями о благосклонности и восхищении — скажет Штирлицу, что его любит. И может быть, посреди гула самолётов и хруста камней под гусеницами советских танков, Штирлиц его даже услышит.