Прощай, друг! До скорого...

      Его веки резко распахнулись, обнажая скрытый за собою суженный до точки зрачок.       В котором холодом пульсировал бешено страх.       Ужас.       Боль.       Лео вскочил со своего места и, в панике, тут же стал озираться по сторонам, прислушиваясь к малейшим звукам.       Но вокруг всё было спокойно.       Абсолютная тишина.       Мёртвая, как на кладбище.       Пустая, как забвение второй смерти.       И ровная, как линия на экране кардиомонитора.       ...которая вскоре начала дёргаться, ломаться и изгибаться, сбиваемая со своего основного положения приглушённым плачем...       Совсем как ребёнок спихнув тёплое одеяло в сторону, почти уронив его на пол, Лео зарыдал, уткнувшись лицом в свои поставленные треугольником колени, и крепко обняв их своими руками.       Как кого-то, очень дорогого его сердцу.       Как кого-то, кого он боле никогда не сможет обнять...       Он помнит тот день. Помнит, как своё имя.       Он врезался в его память, как сильно перетянутый жгут. Больно, пронзая собою кожу, до крови, до самого мяса.       Оставляя после себя там чёткий и белый, как снег, шрам, не дававший теперь покоя даже по ночам...              Он бежал, пригнувшись, по подземному туннелю чёрного хода. Потолок, находившийся над самой головой, давил на него. Ему казалось, что он вот-вот обвалится на него всей своей тяжестью, пока он бежал впереди всех, возглавляя отряд Сопротивления.       И пока в его голове, эхом отражаясь от стен его черепной коробки, все ещё звенел отчаянный крик:       "Я задержу их!! Бегите!!!"       Холод ударял в нос.       Отчётливо отделял собой дыхательные пути от остального тела.       И сердце ныло, отдавая противной болью при каждом вдохе куда-то в горло, явно не выдерживая таких нагрузок.       Он помнит, как, наконец, выскочил вместе со всеми тогда из полутьмы подземелья на свет, алый, заменивший некогда мягкий небесный.       И как, едва они отбежали подальше, прогремел за спиною взрыв...       Один.       Второй.       Третий.       Стали подрываться заранее заложенные мины в коридорах чёрного хода.       Обрушивая этим здание вниз...       И яркое рыжее пламя отражалось, плясало, извиваясь, в его заволочившихся тогда слезами, оттого как стеклянных, глазах.       Ведь он остался там...       В заполонённом Крэнгами здании, которое он же и взорвал       вместе с собою...       Боль утраты снова запульсировала в сердце. Будто бы разрывая его на части своими острыми когтями. Раздирая плоть.       И впиваясь в лёгкие...       – Донни!!!... – истошный вопль, острой стрелой разрезав воздух, раздался над догоравшими руинами.       И, отражаясь, ледяным, полным отчаяния и боли, эхом разлетелся далеко, далеко, далеко.       Но в ответ было лишь немое молчание...       Ибо ответить теперь было больше некому...       И безудержные рыдания стали тусклыми вспышками прерывать похоронную тишину.       Тяжёлую, осевшую у земли низким чёрным туманом, и глухую к чужому горю...       Которое теперь ничем не унять, и которое зияющей насквозь дырой до скончания его дней останется в его груди...              "От судьбы не уйти..." – пронеслись в голове Лео слова, траурные, и полные печали.       Хах, пророчества действительно сбываются... А он до последнего верил в то, что их всегда можно избежать...       До самого момента, когда раздался этот оглушительный звук, предсказанный Майки, настолько громкий, что он отдался болью в барабанных перепонках.       До самого огненного отблеска вспыхнувшего пламени позади...       До того самого взрыва, что забрал у него его близнеца, не оставив от него ничего, кроме фотографии и его же изобретения...              ...– Кажется, ты меня звал? – приоткрыв слегка дверь в лабораторию, осторожно заглянул внутрь Лео.       – Да, – коротко и отрывисто, будто бы обрубив топором.       – Ну, хорошо... – пожал плечом.       И, смело открыв дверь, он зашёл в обитель своего брата-близнеца. Послушно подошёл ближе к Донни, сидевшему к нему спиной в своём кресле и никак боле не реагировавшему на приход своего младшего.       Хотел было окликнуть его, как он сам вдруг резко развернулся к нему.       Держа в руках... Металл?       Механизм?       Руку?       – Это... – Лео недоумевающе посмотрел на это очередное нечто, порождённое гением Донателло.       – Тебе, – закончил за него предложение Донни. – Вместо утраченной. Протез.       – Протез? – моргнул Лео, и в тумане непонимания в его взгляде стал проглядываться огонёк.       – Ну что, пойдём крепить? – с ухмылкой одним лишь уголком губы, уже давно заменившей его нормальную улыбку, предложил Донни.       – Спасибо тебе! – совсем как в юности, Лео набросился на своего брата с объятиями. – Ты лучший!       – Не сомневаюсь, – даже не видя лица Донни, можно было без труда сказать, что ухмылка его стала шире, отчётливей, живей.       И он, одной рукой легко удерживая столь тяжёлый механизм, другой обхватил Лео.       Мягко прижимая его к себе в ответном объятии...       Словно бы даже не замечая слёз, всё продолжавших стекать вниз по его щекам, к подбородку, и крупными каплями падать на белую простыню, он улыбнулся всплывшему в его голове этому воспоминанию.       И перевёл взгляд на свою правую руку, тускло бликовавшую в слабом свете горевшего поодаль ночника. В чём-то слишком большую, непропорциональную для него, будто бы созданную, скорее, для Рафа...       Но сделанную со всей любовью.       Аккуратностью.       И заботой...       Он тогда не понимал – и что только Донни говорит, что он недосыпает в последнее время, если ему не надо сейчас создавать никаких чертежей всё более новых и новых защитных сооружений...       А он создавал.       Проводил одну бессонную ночь за другой в своей лаборатории.       И все это – ради него...       Ради того, чтобы он снова мог пользоваться пусть и не своей, родной, но всё же правой рукой...       Снова улыбнувшись, Лео прижал крепко её к своей груди, к сердцу. Приобнял её другой рукой, и, закрыв глаза, стал молча слегка покачиваться из стороны в сторону.       Будто бы укачивая, как младенца, то единственное, что осталось от его любимого брата...