Публика

Мазок за мазком на чистый холст падёт основа: сине-черные тона, пляшущие в сумраке ночи тени воздушны, почти облачны, и лишь просвет лучом ложится в объятия набитых пухом одеял. Прохладный воздух отрезвляет духоту и запах пота спальни, развивая столь заигрывающе в страстном танце прозрачен тюль, опечатывающую грубым преломлением света образ всевидящей и всеведающей в своем апогее луны, взашедшей особенно близко к глазу людскому. Пятно луноликого на холст - два образа обожествлённых, но столь порочных в тихий час, дарованный им для услады глаз. Где солнце опозорит, там ночь сокроет близость, доверие, любовь, позволит раскроить понятия для узголобых, устрашенных честностью существ и пустит правило в сердца Эдемовских наследств. Как дышат они в унисон, разделяя воздух с чувством на двоих, как танец тянется импровизационный, основанный лишь ритмом душ сплетенных, растворившихся в желаньях и мечтах собрата единого в духовном мире сием. И ангелами безалчными распустят они крылья, чтобы укрыть бесформенными перьями своими, ломающимися касаньями иными, любимого перед собою, расплавившегося в форму твою совсем без боли и протестов. Засел он в душу крепко, цепко - отказ от ненависти сердцем. Кладёт руку на грудь - крестова метка холодит - и в лоб целует нежно-нежно сухими, измученными устами, нашептавшими молитв церковных безмерное количество, пока спала ты в прозрачных простынях под оком хранящего тебя небесного посланника - не столь сильного, но верного, как друг лучший человека. Ты прикрываешь веки, а руки в те́плице греются об алы щёки рыцаря на этот раз подземного, разбитого волной о скалы более убогие своею остротой кровавою. Глаза без бликов отражают всепоглощающи пустоты, но те ли - зеркала души, когда под ребрами того стучит, стучит до скрипа клетки птица, поющая милейшим перезвоном песни про любовь. Банально? Да, быть может, но отвечаешь ты с охотой всё тем же тоном новы строки. Он - твоя душа, твой смех и грех, оплот твоих же мыслей, примальный бог любви твоей, и так по-кругу идет отдачи новый па, пока не истечет последней капли времен песок, не ссохнет моря глубина, не разорвет небес покров желанья черного звезда и не закончит выступление на нотах сорванных черта рука. Но тем не менее ты подаёшься телом ввысь, закинув руки на металл спины, хвативший кисти белы туманом бархатным, умелым и разверзнувшим пропасти на земле обетованной в плоти, проливающей веками кровавый дождь на холмистые поля в ручей им же благодатный. И после стыдом красна, бледна всё тем же сцелуешь, - небо клонится к земле, - нечайны раны - еще безжизененные шрамы на поверхности планеты заселенной цветами общих грез, надежд. А он простит тебе ещё такие, сохранит следы древности для мира, чтоб вспоминали все и он, как сильно небо их любило и всей собой стремилась ближе сомкнуть объятия с землей. И когтистыми латами звенит доспех, обвивший талию, как тюль на их же окнах, пока та гнется, кривится с полотна, сходит краской зардевшего свой же холст мечтателя. И кисть бежит туда же в сторону, и ниже ребер крутит деятеля великих образов быта людского, воссоздавшего в их мире новые вселенные. Ведь эта краска на бумаге никак не просто плоский лист! Они живые, они дышат, они страшатся, ненавидят. И точно так же, вы, людишки, не смеете винить тех в том, что смущает вас самих даже наедине с собой! Протест звучит, а в окнах гром бушует. Разбиты стекла, рамы целы. Что за черть сегодня шутит со сбором сих людей у галереи? Ах, кровь застыла в жилах, осколки втоптаны в сапог, а на картине всё те же одеяла, простыни, прозрачен тюль с партнером лунным и боле никаких следов любовников, с заставшим время прелюбодеяний славных ликующий холоп.