Часть 1

Было темно. Из комнаты доносилось приглушённое тиканье часов. Ему вторили звуки алых маслянистых капель, разбивающихся об белую эмаль. Капли эти падали с таких же бледных рук, проделывая путь от запястий до кончиков изящных пальцев, держащих лезвие. На полу рядом со сгорбленной фигурой, склонившейся над ванной, лежали бинты - и снова белые, но с красноватыми следами. В ушах звенело - то ли от потери крови, то ли от невыносимой тишины, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и тихим стуком капель о белую поверхность. Внезапно, белый на фоне затемнённой ванной комнаты силуэт распрямился, слегка пошатываясь, и нащупал на стене выключатель - с щелчком белый свет залил помещение. Парень с бледным, словно фарфоровым лицом поморщился, постоял пару секунд, привыкая к освещению, положил лезвие и взял с полки бутылёк с перекисью. С трудом обработал порезы - фарфоровые пальцы дрожали и не слушались. Вновь перебинтовав запястья, он невзначай взглянул в зеркало, висевшее над полкой. Из отражения на него смотрели пустые, стеклянные глаза. То были глаза не человека, а скорее куклы - бледной, хрупкой и безжизненной. Человек в Дазае умер уже давно, оставив после себя лишь оболочку с поддельными эмоциями, что время от времени предпринимала попытки уйти следом за душой. Жаль, что они никак не могли увенчаться успехом. *** Белый - цвет траура и смерти, а также красный - цвет любви и жизни, - преследовали его на протяжении всего существования. Они всегда приходили бок о бок, хоть и являлись, казалось бы, полными противоположностями. Вспомнить те же похороны Одасаку. Худощавый мужчина лежал в открытом гробу, облачённый в белое погребальное одеяние. Рядом, на столике, стояли белые хризантемы в вазе, чашка с белым рисом и кувшин с водой. Священник читал молитвы, но до Дазая долетали лишь отдельные слова, общий же смысл ускользал, разбиваясь на осколки и путаясь в вате мыслей. Он смотрел на свои бледные руки, и видел красную кровь. Кровь своего лучшего друга, чья жизнь ускользнула из его объятий, оставшись лишь глубоким шрамом в его и без того покалеченном сознании. Это Дазай убил его. Он ведь знал, что теряет всё, что так дорого его сердцу. Это его вина. Это его вина. Э т о е г о в и н а. *** Три, два, один. И вот кулак со всей силы бьёт по зеркалу, нарушая тишину пронзительным звоном ломающегося стекла. Осколки режут бледную кожу, и вот на ней вновь проступают капли алой жидкости, пачкая новые белые бинты. Дазай выключает свет и медленно опускается на пол. Становится трудно дышать, и он хватается за горло окровавленными руками. Тело бьёт крупная дрожь, конечности немеют. Сердце стучит в бешеном темпе, разум застилает чувство ужаса и обречённости. Дазай ложится на бок на ледяном кафеле и обхватывает колени руками, застывая на месте словно фарфоровая кукла. Вокруг темно. Тишину нарушает лишь приглушённое тиканье часов, звуки которого сливаются с белым шумом в голове и погружают в тревожную полудрёму.