Глава 10: «Робость».

Удручённо вздыхая, Скарамучча присаживается на близстоящий иссиня-изумрудный сундучок, вколачивая локоть в колено и подпирая височную зону долонью. Пытается зреть сквозь мреющую муть своего несуществующего сердца – заглядывать внутрь того, чего нет и задавать ему каверзные вопросы. Если бы ему хоть кто-то сказал, что тот в действительности испытывает любовь, а не одно лишь низменное, плотское влечение, от которого уже начинает претить. Из-под ног когда-то непоколебимого убеждения о невозможности любить ушла земля, но чтобы предать этот стесняющий чувства бурьян разрушению – ему просто необходимо всецело осознать свою любовь к Люмин. Он скосит этот зыблющийся до венного кипения сорняк, как только поймёт собственную искренность; как только кандалы сомнений распадутся. — Жан-Жак, мне больше не к кому обратиться. Я действительно прошу тебя помочь мне... разобраться в себе, пожалуйста, — поднимает на него взгляд, в котором брезжит изнеможение вперемешку с отчаянностью – ничего более. Уставший от самого себя, от собственного непонимания. Кончики губ Жан-Жака поджимаются, а брови насупливаются в беззвучных для Странника думах, которые длятся всего несколько секунд. — Вы влюблены, — лаконично резюмирует тот. Скарамучча недовольно кривится от услышанного. — Чё? Ты не расслышал: я попросил помочь разобраться в том, правда это или нет, а не сдуру ляпнуть наугад ответ, — изрекает угрюмым голосом; глаза, зрящие исподлобья, мрачны, драпированы полупрозрачными разочарованием и сокрушением. Сплетает руки в замок и кладёт их на колени, предвкушая своё исчезновение через некоторые мгновения. — Короче, если тебе до фонаря – пускай, я пошёл. — уже начинает вставать, как Жан-Жак, приближаясь, надавливает тому на плечо, заставляя сидеть на месте смирно. — Здесь не нужны какие-то громоздкие объяснения – то было бы излишним краснобайством. Просто вспомните все свои ощущения в её присутствии: жар в щеках; томность взора; волнительную вибрацию в груди; потливость ладоней от её прикосновений; сбивчивость речи – всё это и есть физические проявления любви. Не пытайтесь разорвать себе душу, чтобы найти там то, что у Вас перед носом. Мне хватило увидеть всего раз, какой Вы до алого беспокойный рядом с ней, чтобы всё понять, а вот то, что Вы выпытываете ответ на свой вопрос у других – это лишь ещё один признак наличия в Вас чего-то... — мужчина упирает свой указательный палец в кукольную грудь, — покорённого. Ваша робость – враг, но и в тоже время ответ. Проанализируйте свой страх, тогда и поймёте всё. Ну или, судя по взгляду, уже поняли, — простодушно улыбается Жан-Жак, говоря о переливающемся сиянии, озарившим его ночные глаза, подобно лучам Солнца. Приподнятые брови; едва приоткрытые уста; лёгкие румянцы и вдох, что застыл в его слегка раздутой груди – каждый этот описанный элемент был частью осознания, впорхнувшим в его разум, словно маленькая бабочка, приковывающая к себе взоры детишек своими прелестными узорами на крылышках. — Но... — покидая зону транса, робко, с отсветом неверия начинает тот, — Я же кукла. Мы не... в нас не заложены эти чувства. — Тогда пора ломать границы навязанной Вам системы: выйдите за рамки своего персонажа, ограниченного ими. Сам человек устанавливает свои возможности и невозможности. Или кукла, — подмигивая, дополняет он. — А теперь, если Вы не против, я пойду обратно спать. Как никак, светает уже, а я лёг поздновато, пока Вас, негодника, выгонял из своей подсобки. Приятных сновидений, — заходя внутрь здания, последний раз улыбается на прощанье отрешённому своими мыслями Страннику, который едва ли замечает уход Жан-Жака, захлопывающего входную дверь. Это всё? Ничего более – лишь краткий диалог, как если бы идущему в неверную сторону слепцу подсказали развернуться в нужном направлении. Ожиданиями была выстроена многозначительная лекция о нечто столь глубоком, как любовь, которая казалась ему недосягаемой. Скарамучча всегда являлся несговорчивым упрямцем, что поступает так, как заблагорассудится лично ему, невзирая ни на назидательные книжные писания, ни на чьи-либо уветы, ни на научно доказанные факты. Если ему хотелось думать, что Светило – планета, а не какая-то звезда, то он так и думал; если ему хотелось проливать кровь, не глядя на нормы этики, то он её проливал. Всегда. Так почему же с Люмин всё иначе? Ведь... – ладонь приникает к центру груди, сжимая в кулак ткань халата – оно хочет её любить. Что же за преткновение, столь отчаянно не дававшее ему осознать свою любовь? Почему его непомерное упрямство здесь не подсобило? Не обошло эту нелепую мысль о невозможности чувствовать что-то настолько прекрасное. «Я просто боялся ошибиться и ранить этой ошибкой её... Моё сердце...» — ему не нужно было настоящее сердце. Люмин и была им всё это время. Раздумья истаивают. Он оглядывается назад, туда, откуда явился, а после несколько взволнованно закрадывается рукою в карман халата, выпрастывая смятый клочок бумаги, который путешественница с редкостной мятежностью не желала ему показывать. Да что уж там: она была против того, чтобы тот даже трогал его! Расправляет, всматриваясь в простирающиеся перед ним отблески чернильного текста, плавающего на неровной поверхности листа бумаги, что неторопливо принимает свою изначальную форму, храня на себе неизлечимые следы травмы, нанесённой женскими руками. И когда объект окончательно выравнивается – Сказитель без толики шутки ужасается, покрываясь в верхней части лица тенью мрака. Дело далеко не во вмятинах на самом листке, напоминающих обмелевшие озёрца, а в самом писании. — Это что, проклятое письмо? — разглядывая невразумительный почерк, словно намалёванный не человеческой рукой, а, скорее, куриной лапой, Скарамучча не перестаёт обескураженно кривиться. Это вообще тейватский язык?! Хуже почерка ему в жизни не доводилось видеть! — Жан-Жак, подо... — осекается, задумываясь о том, стоит ли просить его помощи и здесь: было бы крайне бестактно и цинично отдавать на просмотр чужую вещь без полученного позволения, к тому же ещё и бесстыдно украденную. О, нет, с этим демоническим шифром разберётся сам, но потом! Аккуратно сворачивает лист в более миниатюрный размер, после убирая себе обратно в карман. Нужно поспешить назад к ней, пока та не надумала себе всяких глупостей.

Но, оказывается, идти обратно

не было никакой нужды...

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Бляха-муха, к тебе внуки приехали, а ты, упрямый осёл, приличия ради даже не можешь выйти из своей спальни! — сердито подбочениваясь, разглагольствует порицаньями Ханнес. — Я не жалую детей, ты же знаешь! Мне тебя с Латвией хватило, — капризно вторит смуглолицый мужчина с косматыми, светлыми бровями. Каждый волос на его теле – сосредоточение звёздного света, прямо противоположно терракотовой кожице. Его подбористое тело, облачённое в иссиня-чёрную шёлковую пижаму, вальяжно восседает на диване, держа в руках газету, к которой направлен театрально-сосредоточенный взгляд златых глаз. — Ламией, — цокая, поправляет того он, — В самом деле, что за дьявол тебя породил? Дети... — делает голос тише, обеспокоенный тем, чтобы слова не донеслись до чужих ушек, — и так мать потеряли, так и... — Убили, — смело и бесцеремонно уточняет Герман – так его звали. — Бога ради! — хмуро восклицает, эмоционально всплёскивая руками. Начинает нервно расхаживать по комнате, пока, будто до чего-то додумываясь, не останавливается подле отца и не утыкается пальцем в его орлиный нос, — Это самозащита была, ясно тебе?! — Мне-то какое дело? Я в шесть лет мать не закалывал. К тому же, — схлопывает газету воедино, откладывая в сторону, — Дети такие до невозможности инфантильные! — Какая проницательность, в твои-то преклонные года! Дети да и инфантильны! — Мне всего лишь двадцать лет! — по-детски выпячивая нижнюю губу и насупливая брови, скрещивает руки на груди. — Двести двадцать, — вновь исправляет его неточность, угрюмо вздыхая и потирая переносицу. Ну это никуда не годится! — Ох, слушай, — глядя на уязвление, саданувшее его лик, начинает говорить в примирительном тоне Ханнес, — от тебя просто требуется одно – посидеть с ними до завтрашнего вечера. Там прибудут социальные работники на пару со следователем, потрещишь с ними о том, о сём; присмотришь за карапузами, а после я заберу тех к себе и можешь позабыть о их существовании. Уверен, с таким-то безалаберным дедом у них и произволения ни разу не возникнет встретиться с тобой, — резюмирует, не страшась пренебрежительных высказываний в отцовскую сторону. Смуглолицый мужчина, морща нос, о чём-то призадумывается, после чего, с видом грозовой тучи, решает выдвинуть безоговорочно неукоснительное в своём исполнении требование: — По завершению завтрашнего дня – чтоб ноги твоей в моём доме не было, тебе ясно? Достаточно с меня родительских обязательств, наигрался уже в папаню, — однако последние высказывания не достигают слушателя, сбиваясь от потока захлестнувшего разум клича мысленной отрады, физически выраженной в оголении всех тридцати двух, чуть пожелтевших от чрезмерного употребления кофе, зубов. — Иными словами, ты согласен посидеть с ними завтра? — Если ушами не хлопал – может быть, — Герман неприязненно морщится от вида этих плутоватых, прищуренных от несдержанной улыбки глаз. В нём не было совершенно ничего зрелого – дитё, пересекшее порог совершеннолетия на этой планете, да и только, но причина в подобном восприятии была заключена не только в ребяческом, как казалось Герману, поведении Ханнеса, но и его малом возрасте – двадцать девять. Для обыкновенных людей этот возраст показатель спелости и опытности, но на фоне пережитых им двух веков – это фантастично незначительное число. Было интересным и то, что сам Ханнес не воспринимал отца зрелой личностью, а разгильдяем с манией величия, думающим о себе иначе. Похоже, все в этом доме считали друг друга за детей, хоть и являлись таковыми лишь двое. — Что, прям совсем никогда? Даже ребятишкам сюда заявляться никогда не стоит? — параллельно с проговариванием вопросов, исторгнутых из уст радостным тоном, происходит процесс наблюдения за отцом, неторопливо поднимающегося с дивана, — Ну хоть когда-нибудь? — Ханнес тут же начинает пятиться назад, стоит только выставленной вперёд руке Германа толчком отозваться в его грудной клетке. — Когда-нибудь... — раздражаясь, нарочито-звонко цокает, продолжая вытеснять ладонью из гостиной непрестанно улыбающегося черноволосого сынишку, явственно выделяющегося на фоне их светловолосой родни, хоть то и не было его природным окрасом – не более, чем парикмахерское искусство. — Когда-нибудь – это когда? — притуляясь за границей дверного порога, разделяющего двоих людей, соединенных семейными узами, вопрошает на последок Ханнес, окончательно разъяряя своей несмываемой улыбочкой Германа. — Когда я сдохну! — вкладывая в сие действо всю ту непомерную ирритацию, обуревавшую его, захлопывает дверцу прямо перед носом собственного сына. И эта дверная преграда действует как бальзам на душу: его чувство отчужденности вновь возвращает себе ту драгоценную неприкосновенность. «Славно-славно!» — мурлычет в мыслях Ханнес, довольствуясь результатом этих переговоров, на которые он, взаправду, надеялся затратить гораздо больше времени, ибо его отец – отъявленный упрямец. Его воля была неизбывна перед чужими пожеланиями, если те были тому не по нраву. Никакие мольбы не были способны преодолеть Германское "не хочу", отстаивающее себя до тех пор, пока оппонент, не истощенный от злобы и отчаяния перед столь непомерным своенравием, просто не покидал зону своего поражения, оставляя удовлетворенного мужчину наедине. Сейчас это удовлетворение проглочено его сыном, которое отражается в улыбке, озаряющей весь антураж, под который попадают и ожидающие своего дядю в коридоре близнецы. — Чего морды такие кислые? — замечая бледноту на детских лицах, почти что болезненную, обеспокоенно хмурится. — Вы, вы... вы съели что-то не то? Вы какие-то... — наводит указательный палец на свой лик, рисуя в воздухе незримую окружность, как бы говоря о их хворой наружности. Первым подаёт свой тусклый голосок Итэр: — У нас же мама умерла... — и тут стыд кусает за душу: от столь редкостного события, как отцовское снисхождение, ему совсем позабылась смерть собственной сестры, произошедшая относительно недавно! На радостях даже дурной вид детей не дал об этом вспомнить, однако слова мальчонки быстро спустили того с небес на землю. — А, ну да, действительно, — осмысляя после, как нелепо прозвучало сказанное – едва ли не в полной мере ощущает, как чувство неловкости начинает обгладывать рёбра изнутри. Почёсывая затылок, отводит глаза в сторону. Нужно уводить тему в иное русло! — Пошлите-ка, я вам постелю, — похлопывая Люмин и Итэра по плечам, бросает краткий взгляд куда-то позади себя: там, в конце коридора, располагается дверь, ведущая в когда-то их бывшую с Ламией комнатку. Наличие дивана и двухъярусной кровати позволит без всяких неудобств улечься всем троим. Начиная шаг в ту сторону, продолжает речь: — Этой ночью вместе поспим, а утром мне нужно будет по делам отъехать. Сварганю чего-нибудь поесть на скорую руку. Есть ли какие-то предпочтения? — ответом ему послужили два отрицательных кивка, на которые тот лишь удручённо вздыхает, воззриваясь на невидимую точку впереди с полуприкрытыми веками – из них и слова не вытянешь. И как ему так свезло уродиться в подобной семейке неразговорчивых отшельников? — Деда нас не любит? — от ласкового "деда" из уст Люмин в его груди начинает что-то неприятно щемить, даже печь. Нужно как-то отгородить эти воплощения невинности и безобидности от грубого нрава этого неумного маразматика, чья прямолинейность уже давно срослась с бестактностью и неумением следить за собственной речью. Что взбредёт – то и сболтнёт, а порочить эти маленькие умы посредством их дедушки Ханнесу совсем не хотелось бы. Он опережает детский шаг, поворачивается к ним лицом и останавливается, вынуждая остановиться и их, внимательно уставившихся на него своими печальными глазами, словно публика на оратора, что вот-вот начнёт свою речь, стоя на сцене. Ему было не по душе глядеть на них свысока: создаётся неприятная разница, которую он сразу же спешит нивелировать, присаживаясь на корточки и создавая чувство равенства в предстоящем разговоре. — Он никого не любит, — перейдя на шёпот, дабы данная речь не дошла до третьего слушателя, как можно мягче изрекает тот, — глупый, сварливый, высокомерный сноб. Если начнёт говорить... что-нибудь нехорошее в ваш адрес – не принимайте близко к сердцу, потому что он... как это сказать... — пытается придумать причину, что смогла бы послужить щитом от возможных отцовских колкостей, — у него синдром Туретта. — Это значит он болен? — грызя ногти, спрашивает Итэр. Ламия отучала своих детей от привычки грызть ногти извечными нотациями и хотя ранее для Люмин это не являлось чем-то важным – сейчас, на фоне мрачных обстоятельств, это стало нечто более значительным и потому та быстро хлопнула братца по рукам, чтобы он немедленно прекратил заниматься этим неприличием, ещё и в присутствии дяди, у которого содрогается уголок губ от увиденного. — Оно самое, — утвердительно кивает, молясь быть не услышанным ушами Германа, — Если человек этим болеет, то он выбрасывает слова против собственной воли. Вот запомнится человеку плохое слово – и эта болезнь заставит его произнести. Так что не смейте воспринимать всерьёз всё, что он скажет, поняли? — дожидаясь уяснительных кивков, выдвигает ещё одну просьбу, звучащую крайне совестно: — Только ему не говорите о том, что я вам сейчас рассказал. В приличном обществе такое не обсуждают. — Хорошо, — синхронно звучит из двух одноформенных ртов. Чего-то не хватает... Какая-то брешь в сердце, чувство незавершенности. Они до сих пор выглядят беззащитно, подобно новорождённым котятам, лишившихся матери. И им нужно даровать это чувство защищенности. Ханнес совсем не планировал становиться отцом... — Ну же, — он кладёт свои крупные ладони им на макушки, с лаской начиная поглаживать, — не думайте о плохом. Я хочу дать вам обещание, что никогда-никогда вас не оставлю, честное-пречестное. Я беру за вас полную ответственность, как за собственных детей и никогда не дам вас в обиду, но, знаете, бывает так, что я могу оказаться не всегда рядом, как например завтрашним днём. Вы тоже пообещайте быть для меня сильными, чтобы я не беспокоился, хорошо? Я вижу в вас огромную силу! — на самом деле он ничего в них не видит, но ему необходима бодрящая и проникновенная речь, чтобы придать этим детям твёрдости духа. Однако, говоря об ответственности, он не лжёт – теперь он их отец, пускай и биологически это не так, — Вы мне обещае... — не давая ему договорить, Люмин, словно хрупкая лодочка, вплывает в его объятия, как прибитая к берегу, замачивая чёрную водолазку градом слёз. Вскоре, через несколько незаметных мгновений, к ней присоединяется и Итэр. Ему уже было знакомо это хрустальное звучание детских слёз, дрожащих объятий и чувство сердечного замирания в такие моменты – волонтёрские годы создавали свой опыт, помогающий испытывать в минуты, подобные этой, ностальгию. Но ощущения были совершенно иными, ведь в прошлом эти объятия являлись проявлением благодарственной любви детей, с которыми, быть может, он после и не встретится, навечно укореняясь в их сознании всего лишь благодушным филантропом, а эти объятия – проявление чисто родственной любви, счастья от того, что утратившие семью дети смогли заново обрести её. И эта разница ввергала его в замешательство. Сейчас в нём должно было расцвести родительское чувство, но не произрастало ничего, кроме липучего, словно репейник, страха.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Скарамучча ввергся бы в квартирку так же, как и дезертировал – через окно, но сейчас нестись сломя голову назад уже не было никакого смысла. В мгновенье осознания слов, произнесённых для Люмин, он был настолько неописуемо обескуражен, что просто пулей вылетел из дома, лишь после звона разбитого стекла поняв, куда ему необходимо. Сама же Люмин, не менее ошеломлённая, с отвисшей челюстью созерцала происходящее, совершенно безуспешно собирая замудрённый пазл из сумятицы нескладных мыслей. Он признался ей в любви? Верно ли та истолковала его столь проникновенную речь? Почему сбежал? Почему сквозь окно?! И почему не произнеся при этом ни единого словечка?! И все эти вибрирующие в черепе вопросы она претворит в ответы прямо сейчас, ибо тот, кто может даровать ей эту возможность – стоит прямо перед нею, явно огорошенный её присутствием. Вспыхивающая краснота от расширившихся сосудов на его лице мешается с ярко-алой кровью, что, словно театральный занавес, зашторило собою правую часть кукольного лица. Он не ожидал, что та последует за ним. Нет, более того, ему даже в голову это не приходило! Застывает на месте, подобно пригвождённой к полотну бабочке, зрея на запыхавшуюся и взмыленную от бега Люмин, облачённую, как и он, в халат, но иного, молочного цвета. Преимущество в преодолённом между ними расстоянии дало Скарамучче время, которое Люмин потратила на то, чтобы надеть хоть что-нибудь поверх белья и отсутствие у неё возможности летать. Впрочем, он и сам порхал недолго. И тем не менее, всё равно не думал, что та за ним последует – вся эта лихорадочная спешка была лишь для того, чтобы не оставлять её одну на долгое время и этим не вбивать тревогу в женское сердце. И сколько она здесь стоит? Судя по затруднённому дыханию и раскрасневшемуся от бега лицу – не так давно, но сколько именно? «Проклятье! Я сейчас трахею выплюну! Вот дёрнул чёрт его бежать на другой конец Кур-Де-Фонтейна...» — и хотя Люмин, взмокшая от пота, с особым усердием старается держаться ровно, но вакханалия внутри неё ощущается так, будто лёгкие изъедены кислотой, а пробитые дрожью ноги то и дело, что сопротивляются её попыткам стоять прямо и непоколебимо. Зрение расфокусировано; глядит куда-то сквозь Бывшего Предвестника. Её губы отлепляются друг от друга, выпуская наружу рваный вздох, после чего та, наконец, концентрирует свой взор на двух крошечных червоточинах, покоящихся средь тёмной синевы космоса, расположенного в его глазах, и выпаливает грозное: — Ворюга бессовестная! Так ты всё-таки спёр моё стихотворение! — указывает соответствующим этой задаче пальцем на карман его шёлкового халата. Скарамучча дважды с бесхитростной растерянностью моргает: не в попытке выстроить из себя невинного и даже не от изумления, что был раскрыт, а от слов "моё стихотворение". Пару секунд тот обрабатывает услышанное, а после, словно нахлобучивая себе на голову осознание, начинает безудержно хохотать. — Твоё?! Твоё стихотворение?! Серьёзно?! — Люмин, с хмуро сведенными к переносице бровями, широко распахивает очи, не понимая реакции, — О, кто бы мог подумать, что путешественница имеет такой ужасный почерк! Это, это... — он прокашливается в кулак, не в силах противиться смеху, — Погоди-погоди! Так это не шутка? — он смахивает задорную слезинку, образовавшуюся в уголке правого глаза, поглядывая на её осерчало-недоумённое выражение лица, — Я щас помру! Все иноземцы так пишут или только тебе не дано?! Ха-ха!... — смех с хрипом рвётся наружу, едва ли не разрывая щёки, — ...Ха-ха-ха-ха! Я ни слова не разобрал! — Люмин было бы легче оправдаться, будь это писание не из-под тейватского языка, но то в действительности был он, поскольку это корявое стихотворение было предназначено ему, непосредственному уроженцу Тейвата, бывшему злодею и Предвестнику, этому глупому... — Обормот, сейчас же закрой рот! Дай мне его сюда, я щас на части его порву! — терпение лопается, подобно воздушному шарику, опосля Люмин делает два шага навстречу непрерывно хохочущему наглецу с тщетной попыткой нырнуть рукою в карман, дабы выпростать это несчастное, ушатом помоев облитое письмецо, однако Сказитель проворно уворачивается, отскакивая вбок. С цоканьем скалясь, Люмин поворачивается в его сторону, вглядываясь в эту триумфальную ухмылочку, расползшуюся на его лике, точно тоненькая змейка, — Уж больно ты весел для того, кто разодрал себе весь лоб, — скрещивает руки на груди, рассматривая рану. — Ох, а я думал ещё за мной погоняешься, — смех таки сходит на нет, оставляя за собою лишь лёгкую хрипотцу, что исчезает после произвольного кашля. — Набегалась уже! — восклицает та. Хватает того за плечи, крепко стискивая на них пальцы и начиная судорожно трясти это неугомонное тело, — А ну отвечай мне, что происходит?! Сейчас же! — из её уст начинают вылетать вопросы, словно капли ливня из грозового облака, но Скарамучча не жаждет отвечать ни на один из них – не к спеху, ибо ему необходима иная обстановка, с не щиплющим от боли лбом и заранее продуманным признанием, но разве в его жизни хоть раз шло всё как надо? Без сучка и задоринки? Всё его существование было полной анархией – ничего выверенного, только хаос, к которому он тянется на протяжении всех своих лет, как и Люмин, чьим желанием всегда являлась стабильность, уверенность в завтрашнем дне, но влекло лишь одно – этот непроглядный омут, полный непостоянства и неожиданностей. Они перестали носить маски: она – больше не героиня, не миссис сдержанная элегантность, а дающая волю дурным эмоциям девчонка; он – не мистер отшельник, отстранённый и извечно негодующий, а смущающийся из-за собственных чувств парнишка. У обоих в голове – бедлам и множество вопросов, как друг к другу, так и к себе. Но Скарамучча более в них не нуждается: пора прекращать морочить себе голову, — Я ничего не понимаю: ни тебя, ни себя, ни-че-го! Мы тут торчим лишь месяц, а я уже, кажись, крышей поехала! Что происходит?! И почему ты ранен?! Я по пути сюда видела дорожку из капель крови и это просто невыразимо страшно было! Я уж думала что-то ужасное произошло и ты мёртв! Почему молчишь?! Скарамучча, ты... — Люмин... — его тихий голос заставляет прекратить её осыпать того вопросами и взглянуть кверху с некой горестью, по-щенячьи жалобно. Он знал, что если вознамерится сделать это заранее, то впоследствии зардеется и заробеет, потому действие, последовавшее после произнесённого им имени, является совершенно внезапным для них обоих: его руки мгновенно оказываются на её разгорячённой шее, подушечками больших пальцев едва касаясь мочек ушей, почти эфемерно. Не медлит, когда приближается своими губами к её, но без чёрствой резкости – плавно и нежно, прикрывая глаза и напоследок видя её распахивающиеся веки и падающие с его плеч онемелые руки, целует эти милые губы. Он не смаковал их вкус и не изучал форму: лишь передавал свои осознанные чувства, всё, что сейчас тот мог ощущать – свою любовь, необъятную и нуждающуюся в принятии. Люмин глядит сквозь его лицо, растерянная, словно маленький ребёнок, затерявшийся средь толпы. Дезориентирована и сбита с толку в попытках осмыслить происходящее, но всё это неразумение длится лишь несколько мгновений, после – ручейки слёз, словно растопленные чувства, по румяным щекам, что спешно стекают в расщелину меж её ланит и его больших пальцев. Скарамучча, чувствуя тревожную мокроту, желает было отстраниться, но Люмин не позволяет тому совершить это, наконец отвечая на поцелуй и обхватывая его шею. Убедил себя в том, что не сотворит ничего подобного, дабы обмануть самосознание и не стушеваться – лишь рядом с ней узнал, насколько, оказывается, он по-настоящему неловкий и неуклюжий. Если Сказитель поглощён неуверенностью, то заставит воспрять необходимую уверенность самообманом, всё, лишь бы донести свои чувства.

Им было неясно, сколько они так простояли, просто целуясь, но для обоих не было на всём Белом Свете чувства приятнее, чем то, что они испытали в этот момент.

И Люмин отрывается от него первой, почти отталкивая, словно в разум проникло некое осмысление: — Стой, — отступает на шаг назад, хлопая дважды по патетически-пламенным ланитам, — О, о... О, мамочки! Это так чудно и необычайно и... — ей хочется сказать "неправильно", но то было бы самой подлинной грубостью в высшей её степени проявления. Её страшит то, насколько быстротечно зарождается эта любовь – это слово даже мысленно произносить до мурашек страшно! – ничего, она совсем ничего не ощущала к нему на протяжении всего времени, что провела в Тейвате, но стоило оказаться наедине в этом месте, где от присутствия друг друга никуда не деться, как началась эта романтическая кутерьма. Прикрывает рот обеими ладонями, рдея, как осенний лепесток. Была ли она когда-то так смущена и испугана до жути единовременно? Ей думается, что даже по отдельности эти чувства никогда не были ею испытаны в той величине, в какой они раздуты сейчас. Она и сама вытворяла что угодно, лишь бы завладеть его вниманием: то ли от скуки, то ли от жажды перемен и эмоций, но почему именно сейчас всё иначе? Настолько, что сердце отбивает немыслимо бешеный ритм, который не под силу уловить даже его обладательнице, как комар, совершающий более тысячи взмахов крыльями в минуту. Она полюбила его искренне или что-то неверно истолковала в своих чувствах? Она ведь ещё несколько часов назад убеждала себя, что любит его! Так что это за несвоевременные думы, давящие ей на голову? О, разум, ты так назойлив и надоедлив! Почему не получается просто со всем спокойствием принять эти ощущения, а не копаться в их истоках! — Что же это такое?... — её руки перемещаются с щёк на уши, пытаясь унять грохочущий табун разномастных мыслишек, что скапливаются в слуховом проходе. Она измотана: ей жаждется, чтобы всё было хоть чуточку легче. В этих книжонках о любви казалось всё настолько прытко, прозрачно и легкомысленно, что путешественница совсем не ожидала, что эти дела амурные заведут её сознание в самый ни на что есть лабиринт. Всё походит на стихийное явление – цунами, её решительность совершает отлив от берега, до этого безмятежно и инвариантно покоясь в своей привычной среде у окраины океана, а после, по иронии судьбы, нахлынет огромной волной вкупе с осознанием. Только вот когда это произойдёт? Губы наливаются жаром, не в силах выдавить из себя хоть малейшее подобие речи, но Странник, мимо которого явно не проходит её глубинное замешательство, спутывающее, подобно лозе, решается перенять инициативу в свои руки:

— Люмин, я... — но в слова, будто в хрупкий хрусталь, врезается чёрствый кашель, разбивая их на мириады осколков и заставляя того, болезненно жмурясь, прикрыть ладонью рот, а свободной рукой – обхватить собственную грудную клетку, дабы притупить ту мучительную резь, что пронзает её изнутри, — «Что это?...» — будто рвут сосуды – не иначе. В глазах темнеет и плывёт; голова идёт кругом. Садится на корточки и тут же осаживается на колени, не в силах стоять на покрывающихся дрожью ногах. И хоть таинственного происхождения боль расползается по всему телу, сконцентрирована та в грудной полости. — Скарамучча! — вскрикивая, садится следом за ним колени, сжимая трещащие, подобно шатким дощечкам на подвесном мосту, длани на его плечах. Пытается заглянуть в зажмуренные глаза, с ужасом, облепившим душу, слушая его хриплый кашель, — Пошли скорее к Жан-Жаку! Встать можешь?! — после сказанного ответом на вопрос служит кровь, окропившая подол её халата: ей хотелось упиться рыданьями, но бездействие всегда презиралось Люмин. Она вскакивает на ноги, намереваясь во всё горло позвать Жан-Жака, но её запястье обхватывается чужой рукой, которая резким рывком тянет человеческое тело на себя, заставляя упасть меж мужских ног. — Не уходи, погоди... — поворачивает голову к его лику; златая радужка беспомощно колесила по капелькам пота, выступившим на его лбу. Это и есть то наказание за все совершенные ею злодеяния?! Что угодно, но не ценой его жизни – она готова принять любую кару, по крайней мере сейчас, когда наконец начала ловить эти призрачные ниточки осознания того, что чувствует. Люмин не может остаться здесь одна, не может остаться без него. Раздирающие физические ощущения едва описываемые: кукольная оболочка, кажется, параллельно ломается и строится. Что-то влажное и органическое теснится в рёбрах, будто исполинских размеров слизень, поглотивший метроном, что пульсирует и клокочет, вворачивая под кожу иголки, доставляющие невыносимую боль. Голова трещит, а девичий голос звоном бьётся о ушную раковину, как тарелки об стену и, тем не менее, он её слышит. — Помолчи, кретин! Дай я... — её талия охвачена его рукою, уста – захвачены свободной. Даже при невероятно ослабленном теле, тот не позволит ей сделать задуманное, но не потому, что боится умереть порознь, причина была иной: — Прильни ухом к моей груди. Не спорь, просто сделай... — проговаривает сквозь свинцово-знойное дыханье; лёгкие горят и сердце колет, нестерпимо колет. Люмин действительно не припирается, исполняя его просьбу и мысленно молясь на то, что то было не последним желанием и, стоит только это сделать, как её застеленные слезами глаза округляются в немом шоке – звучание биения сердца. Она переворачивается к нему передом всем телом, в неверии воззриваясь в синие глаза, в которых ещё присутствуют отголоски неторопливо утихающей боли. Сердце!... Самое настоящее! Вновь прикладывает своё ухо к его полуобнажённой грудной клетке, чуть отодвигая ткань халата в сторонку, слушая такую привычную, но столь необыкновенную в данный момент мелодию – что-то сказочное, иррациональное. — Господи! Ты как?! — кладёт ему руку на щёку, устанавливая зрительный контакт. — Мне казалось, что мне органы распиливают... В целом, сойдет, — натягивает саркастичную усмешку на лицо, будучи всецело охваченным дрожью. Кажется, что сейчас происходит какое-то землетрясение, под действие которого попадает один лишь Странник, не в силах унять эту тряску – страх и чувство прерванной агонии оказали непомерное воздействие. Ему и впрямь думалось, что он сейчас умрёт. И захлёбывающейся в слезах Люмин думалось точно так же. — О, счастье какое! — вплывает в его объятия, утыкаясь лицом в шею, — Ты жив, жив! Я думала, что ты сейчас на частицы распадёшься, как и те духи!... — чувствует его вибрирующую ладонь на своей макушке. Материализация отсутствующего отроду органа её, несомненно, поразила, но куда сильнее та была рада тому, что Скарамучча остался жив – сейчас нет никого роднее и ближе, чем эта строптивая куколка. Пускай Люмин ещё не обрела уверенность в своих чувствах, но наверняка знает, что не хочет его терять ни при каких обстоятельствах. — Пойдём домой, — та поднимает голову кверху, и он, видя её негодование, дополняет: — Завтра обследуюсь у усатого всезнайки, не кипятись.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Пока пересекли порог – боль успела смыться уже окончательно, оставив после себя лишь гнетущее утомление. Весь путь домой Люмин то и делала, что размышляла о претворенном в жизнь сердце, а по возвращению потребовала починить разбитое ей окно, на что Странник резонно заявил о том, что те в любой момент могут сменить место жительства, но путешественница была непреклонна. Скарамучча стоит в ванной, рассматривая свою оголённую грудную клетку в зеркале, не прекращая то прикладывать к ней руку, то отлеплять. Обсасывал эти неизведанные им раннее ощущение и звучание так, как только мог; что-то тревожно свербит в нутре от подобного. Оно всегда было чем-то недосягаемым и желанным, по крайней мере в далёком прошлом – последнее столетие он отрёкся от детских фантазий стать ближе к человеческому, позабыв о непостижимом плоде, который явился к нему просто так, в неопределённый момент жизни, как явились и потребность в пище, и температурные ощущения, и... Сжимает рукою шею, затрудняя себе дыхание. Это противоестественно; полностью идёт в разрез с его природным естеством. И всё же, если сложить два плюс два, то выйдет, что обрёл он сердце в момент, когда хотел сказать о своей любви к Люмин. Метафорически, звучит быть может складно и интересно, но литературные выражения не способны распространяться на тело физически – то нечто более запутанное и необычное. Ответ лежит на поверхности, но он отчаянно упускает его из виду. «Рождённый в своём теле, в нём и останется до смерти. Оболочка существа неизменна...» — вспоминаются слова сказителя из Сумеру. И, если б не открывшаяся в ванну дверь, возможно тот не проглядел бы тот самый ответ, искрящийся подле ног. Оборачивается на входящую Люмин, обеспокоенно глядящую на него. — Уже час здесь провёл, а сам походишь на сонного кота, — её правда: моргает донельзя медленно и плавно, движения вялые и то и дело зевота одолевает ротовую полость, но произошедшее всё никак не даёт ему пойти в постель. Этот непривычный стук кажется таким до сумасшествия громким, — Я, впрочем, тоже. Решила поискать что-то в книжках, но, видать, владелица этой квартиры была полнейшей гризеткой: заместо книг здесь только модные журналы, однако стоит отдать должное за симпатичное бельё и одежду, теперь и мне есть что поносить без лишней тягомотины, — Люмин задорно хихикает, а вот Скарамучча напряжённо нахмуривает брови. — Ты её белье надевала? С ума что ль сошла? — Оно же чистое, — лукаво усмехается, но вечно проницательный Сказитель не улавливает сарказма, сокрытого в её улыбочке. — Неважно чистое иль же нет. Ношенное кем-то белье... Негигиенично, совсем, — вспоминая, как нюхал и покусывал выкраденные колготки, принадлежащие обладательнице очаровательных ног, что стоит сейчас напротив, пропитывается смятением, отражающимся лёгким румянцем на его щеках, — инфекция штука нешуточная, знаешь ли. — Шуточная, если я шучу, — Скарамучча закатывает глаза, отмечая, что с чувством юмора ей стоит поработать: что в этом смешного? Но, однако, стоит отдать должное за успешную попытку одурачить. И всё же, по какой-то неведомой причине тот едва заметно предаётся улыбке, — Я из павильона с одеждой стащила. Но и верхнюю одежду примерить из шкафа возможности не упустила, уж больно притягательные там одеяния! — мечтательно прикрывая глаза, с улыбкой делится Люмин. Ну конечно, она же до этого носила лишь одно то белое платьице, которое тот не видел уже несчитанное время. — А где то платье? — В той обители, — невозмутимо вторит она, — оно было создано Итэром и я дала клятву не снимать его вопреки всему, а взамен... он тоже дал клятву о том, что ничто нас не разлучит. Он сам стал источником нашей разлуки и более данная мною клятва не имеет никакой ценности, так же, как и его. Если людям, дающим мне обещания, дозволено их нарушать, то и я не собираюсь играть в покладистую и беспринципную невольницу. А воля моя такова: как люди ко мне, так и я к ним. Тейват сделал из меня чёрт-те что... Из-за желания найти Итэра приходилось стелиться под каждого ради капли сведений, даже когда он приказал не искать его – я всё равно шла напролом. Самой от себя тошно, но теперь это всё неважно, — опирается о боковую стенку дверного косяка, скрещивая руки на груди. Скарамучча не успевает как-то отреагировать на её слова, хоть ему и хочется, ибо Люмин не прерывается: — важно вот что: скажи... слова о том, что ты всё равно пошёл бы в этот Чайник, знай заблаговременно, что случится – правда? — до этого томно-вялые веки Странника округляются, а уголки губ поджимаются книзу: эта ребяческая ситуация доднесь волнительной вибрацией отдаётся в груди, а с появлением сердца – учащённым пульсом. — Я, ну... — стыдливо почёсывает затылок, чувствуя, как кровь приливает к лицу, — да. — О, — начинает нервно постукивать отросшими ноготками правой руки о собственное плечо, а после, как ни в чём не бывало, принимая будничное выражение лица, встаёт прямо, — чудно. Так ты пойдешь спать? Уже раз двадцать за этот час, наверняка, успел отмыть эту кровищу. Да и неплохо бы с силами собраться, как думаешь? — расшиб себе лоб тот нехило: эта ссадина мурашки на плечах вызывает, если вглядываться. До того, как пришли, Люмин даже послонялась по соседним квартирам в поисках антисептических средств и таки нашла необходимое и, судя по характерному шипению, услышанному сорока минутами ранее, тот им воспользовался. — Ты меня сторожишь, потому что хочешь лечь со мной? — следует вполне разумный вопрос, рождённый от её перманентно-бессонного шпионажа. И то, как густо краснеют её ланиты после этих слов отдаётся под кожицей его паха каким-то тягучим, безболезненно покалывающим напряжением. И сразу же краткое и лёгкое шевеление под тканью нижнего белья: от простого её смятения такая реакция. Взор сразу припадает к молочным ножкам, выглядывающим из-под чёрной сорочки, которая явилась на замену перепачканному кровью халату. «Да что за дурацкие вопросы? Мы ведь уже спали вместе, даже когда о чувствах не было речи и в помине! Ну... или только мне самой так думалось. Хочется спросить о значении того поцелуя и его речи, но это так до невозможности глупо! Будто я сама ничего не понимаю, но мне так сейчас необходим четкий ответ, так почему он молчит и никак не выговаривается про эту ситуацию?! Он-то куда поувереннее меня выглядит! Ну, сейчас, по крайней мере...» — Люмин, прикусывая обе щеки с внутренней стороны и сжимая ручонки в кулаки, под тяжестью смущения выдавливает из себя короткое: — хочу. Давление ниже живота увеличивается. Скарамучча делает несколько шагов вперёд, оказываясь в нескольких сантиметрах от Люмин. — Идёшь? — хочется съязвить, добавить холодок в этот удушающий зной, царящий по всей квартире, а между ними – в особенности, но отчего-то не даётся ему это действо. В глазах уже рябит от шквала эмоций, как бы тот не старался держаться смиренно и флегматично: всё без толку. Ладони взмокают, чешутся от нарастающего вожделения сжать её тело в самых непристойных местах. Задрать эту сорочку и...

✧ ೃ༄*ੈ⁀➷

— О, блаженно, просто блаженно! Как редко выпадают такие деньки, когда мы вшестером собираемся в баньке! — сладко протягивает Тарталья, вытягивая руки кверху. Покоится разгоряченно-красной спиною на лежаке из осины, подобно рыжему коту, делающему потягушки. — Впятером: Дотторе и в этот раз отсутствует, — спокойно исправляет Пульчинелла, пятый Предвестник Фатуи. Тарталья, одним неприкрытым веком глазом, ленно оглядывает банное помещение, после чего равнодушно пожимает плечами. — Не познать всю прелесть посиделок в баньке с коллегами – чудовищное упущение. Ему неведомо, что теряет! — подходящий к одиннадцатому Предвестнику Пьеро с добродушной улыбкой согласно кивает, а после присаживается на заслоненный всем его телом лежак так, что ноги Тартальи невольно теснятся ближе к подспиннику. Беззвучное негодование от оккупации лежака затухает так же быстро, как и загорается, поскольку Аякс тут же сменяет позу с лежачей на сидячую, с озорным выражением лица посматривая в сторону орудующего ковшом, наполненного водой, Сказителя, что доводит водные процедуры до финала, смывая с тела душистую пену. — Ничего подобного, — раздражённо втыкает своё словцо шестой Предвестник, именуемый также Скарамуччей: извечно ропщущий брюзга. Каждый уже успел свыкнуться с этим неподъемным характером, а рыжий весельчак и вовсе позволял себе отпускать подтрунивающие комментарии в его сторону, — здесь донельзя жарко и тесно. Атмосфера – хоть убейся! — после произнесённого чувствует крупную ладонь на своём плече, отчего невольно передёргивается. — Не будь таким злючкой. Такие походы – распоряжение Её Величества для сплочения главного коллектива во всей Снежной и ей бы, ой, как садануло по сердцу твоё недовольство! — до липкого чувства во рту елейно проговаривает Панталоне. Скарамучча, стоящий к нему спиною, поворачивает голову, вглядываясь в эти уж слишком узкие без очков глаза – с ними тот выглядит как-то полицеприятнее. С безмолвной презрительностью смахивает его руку со своего плеча, морща нос, — О, размерчик у тебя завидный, — эти слова словно пронзают Сказителя насквозь, заставляя каждый волос на теле всколыхнуться и задубеть, — сантиметров двадцать, наверное? Даже в расслабленном состоянии заметно. — тот уже желал было со всей ядовитостью выплюнуть в эту хитрую, как у спящей коалы, физиономию все желчные ругательства, которые только зачесались на языке, как к пошлому разговорчику подключается неугомонный Тарталья, который сразу же после словоблудия девятого Предвестника подскочил с места, чтобы поглядеть на чужое достоинство с целью потушить вспыхнувшее любопытство: — О, ничего себе! И впрямь. Такой дубиной можно и до слёз девчонку довести! — присаживается на корточки, восхищённо присвистывая и без всякой застенчивости рассматривая причинное местечко мгновенно отворачивающегося Скарамуччи, который, отступая, запинается о тазик с водицей, но удерживает равновесие, спасая себя от падения. — Да отъебитесь от меня, оба! — скалясь, рявкает бранно тот. — Кукле и не такое слепить могут, а нам, бедолагам, остаётся лишь предаться рукам непредсказуемой злодейке-генетике, — и хотя то не является прямым намёком от Пульчинеллы на то, что ему не свезло с размером, присутствующие, исключая осерчалого Сказителя, явно не подхватившего всеобщую утеху, приглушённо хихикают, — О, негодяи, думаете я не слышу ваши насмешки?! В молодости я был ещё тем дамским обольстителем, уж поверьте! — прикрытый белым полотенцем, уберёг себя от нежелательных взоров, покамест остальные были все снизу доверху обнажены, да и нагота не являлась для каждого чем-то зазорным. И даже нахождение здесь девятого Предвестника, в чьей гетеросексуальной сущности плыли сомнения, базированные на его уж излишне приторной манерности, никого не смущает, ну разве что Скарамуччу, ретиво старающегося избегать телесного контакта (но вряд ли в этом Мире было хоть что-то, что ему не претило). И пусть свойственные гомосексуалистам жеманность и претенциозность – лишь укоренившиеся в социуме предрассудки, которые порицаются многими лицемерами, они имеют достаточно большое влияние на формирование как собственного, так и общественного мнения. И, тем не менее, Панталоне нередко спал со своими подчиненными женского пола, а потому все склонялись к его непривередливой, в выборе пола для плотских утех, натуре. — Занятно... Мне даже интересно стало: а были ли у тебя девственницы, а, Скарамучча? — заходящий в помещение Капитано, который отлучался по нужде в уборную, невольно улыбается столь неприличному вопросу, заданному Панталоне. Аякс начинает активно кивать, как бы говоря, что его тоже интересует данная тема. — Вот пристали же! — скрипя зубами, не прекращает горячиться в ответ на чужое, до ужаса нескромное любопытство, начинающее понемногу вгонять того в краску, — С какой стати мне вам отвечать?! — схватывает полотенце, лежащее на какой-то небольшой табуретке, после чего обвивает вокруг бёдер, скрывая объект всеобщего интереса за белой тканью. — Ну, знаешь, обычно девственниц такие органы очень... ошарашивают в процессе. О, несомненно, выглядит статно, но на деле так больно, что если вовремя не остановишься, то твоя дама может и сознание потерять. Потому я предпочитаю наторелых, искушенных опытом женщин: с ними возни поменьше, а секс поприятнее. Была у меня однажды целомудренная девчушка, так она зарыдала от моих восемнадцати, а ведь я даже двигаться не начал, — последнее предложение произносит с неким огорчением, почёсывая свои чёрные, как смоль, влажные волосы. «А мне казалось, что ты содомит...» — едва укрощает трещащий в желании загнуться кверху первый уголок губ в усмешке. Сказитель не был осведомлён о девичьих стонах его подчиненных, извечно вылетающих из кабинета самого Панталоне, ибо сам либо находился на заданиях, либо не покидал собственный кабинет, пока не отправят на следующее поручение, а посему был искренне убеждён в его исключительном увлечении собственным полом. — Меня не интересует такая неплодотворная и бессмысленная трата времени, когда дел по... предостаточно, — осекается, избавляя себя от крайне неостроумного чувства юмора этих двоих сошек. Да, сошки, вшивые и мелкие, чьи ранги значительно ниже его – какая жалость. — Избавь милых дам от своего члена. Такой апатичный и бессердечный парень, как ты, просто уничтожит их, — хихикая, дарует свой непрошеный, саркастичный совет Чайлд, на что получает в ответ лишь злостный взгляд, в котором жужжат все невысказанные желчные поношения.

✧ ೃ༄*ੈ⁀➷

— Вылезай, — сурово командует Скарамучча, обращаясь к миловидной Фатуи, Магу цицинов, что прямо сейчас под столом делает всё, дабы качественно ублажить своего Господина. Её губы отлипают от чужого полового органа, но подниматься та не спешит. — Но Вы ведь ещё... — Я неясно выразился? — его до зуда в руках раздражают люди, что не схватывают информацию на лету и им приходится повторять дважды, а если человек и со второго раза не усваивает услышанное – для него применяется физическое насилие. Порою доходило и до убийства. Скверный и безбрежно жестокий нрав шестого Предвестника был распространён намного дальше, чем среди организации Фатуи, а потому лишний раз с ним никто не жаждал связываться, однако эта девчушка была не из робких слюнтяев. Не вступая по глупости в спор, выполняет произнесённую просьбу, после чего Скарамучча начинает нервно, но размеренно постукивать пальцами по поверхности стола, — Всё не пойму, чё же за хуйня-то эдакая? То ли минет – не моё, то ли отсасывать грамотно никто не умеет, — огорчённо вздыхая, скользит скучающим взглядом по безымянной подчиненной: чужие имена почти никогда не захламляли его голову, о, ну разве что лишь самых ближних коллег-Предвестников. Взор его останавливается на линии девичьего паха, после чего тот, словно приходя к какому-то обоснованному умозаключению, возглашает: — эх, очередная неумеха ты. «Самооценки этому козлу не занимать...» — ничуть не уязвлённая, лишь поражённая этой необозримой спесью, мысленно очерняет своего руководителя, подавляя манящую жажду претворить эти слова вслух, иначе не сносить ей головы. — Потрахаться хочешь? — иллюзия выбора: откажет – накажет, согласится – секс с ним сам по сущности своей наказание. Вряд ли такой эгоистичный человек будет печься о чужом состоянии, озабоченный лишь собственными ощущениями, а грубость в постели, вероятно, порождает нестерпимую боль, по крайней мере для девственниц, коей та является, о чём ему, наверное, следует сказать – быть может это окажет хоть минимальное воздействие и растопит глыбу в неприступном сердце. — Я не против, но, понимаете... Я ещё... — в мыслях та разговаривает посмелее, поскольку с ним любое неосторожное слово может иметь последствия. — Оу, ну, тогда не смею задерживать, — натягивает нижнее облачение обратно, ибо не сидеть же с торчащим наружу членом нараспашку? — Чего уставилась? — поднимает на неё недоумённый взгляд, который, словно сорняк из грядки, вырывает молодую Фатуи из оцепенелого состояния. Та, поспешно извиняясь, покидает кабинет Предвестника, хоть и желалось задать парочку вопросов, начинающихся со слова "почему". Это было первое и последнее предложение Скарамуччи с кем-то переспать, так и не увенчавшееся успехом.

✧ ೃ༄*ੈ𓂅⤣

— Тебе ведь где-то чуть более шестисот лет, так? Пятьсот из них ты проспала, находясь в Тейвате, значит более ста лет, — останавливаясь по пути в спальню, озадачивается Странник, с задумчивым видом прикладывая вихрь руки, сжатой в кулак, к губам, а выпяченным большим пальцем подпирая подбородок. Люмин тоже стопорится, поглядывая на него с недоумением, плавно перетекающим в раздумье. — Ну, около того. Честно говоря, как очнулась, я потеряла счет годам – лишь день моего рождения запомнился, да и всё. А что? — выжидательно склоняет голову вбок, но ответом на заданный вопрос служит отрицательное мотание головой. — Да так, просто, — за более, чем сто лет, та вполне могла бы заиметь половых партнеров и лишиться невинности. Но что, если всё иначе? Скарамучча с неподдельным ужасом воображает свой первый раз с гипотетически девственной Люмин, которая синеет и плачет от боли, а он ни в каком случае не желал доставлять хоть малейший дискомфорт своей возлюбленной. Ещё издавна ему водрузили в сознание весьма твёрдое убеждение о том, что любой первый раз девушки с ним – обречён быть непременно мучительным и для неопытных дам нужен "размер попрактичнее и попроще". И если нелюдимого и отчуждённого Сказителя можно представить девственником (что, впрочем, является правдой), то коммуникабельную и имеющую невероятно обширный круг общения путешественницу – очень вряд ли, но тем не менее, убедиться всё же стоит, но как? Необходимо начать как-нибудь с обиняками, издалека... без напора, со скромною ненавязчивостью; подобраться к истине, словно тигр, крадучись, к жертве: — Ты ебалась? — Что? — сперва не осмысляет услышанное, а после рдеет с невообразимой быстротой, прикрывая рот рукою, — Что?! — Вот дурень! Они ведь даже не в отношениях, а тот уже нафантазировал всякого, ещё и так бесстыдно в лоб озадачился подобным: он готов сквозь землю провалиться, лишь бы не видеть того шока, бледнотой рассеявшегося по ею лику с отвисшей челюстью. Сам не осознал того, как выпалил это, будто кто-то сорвал мысль из головы и произнёс его устами. — А... Ты, я... Мне не стоило... — действительно, не стоило, ведь он ещё даже не признался в собственных чувствах, если не считать прерванного ею поцелуя – глупо так спешить в постель, какою бы желанной та не была. Всё это кажется донельзя неправильным, ведь необходимая предтеча сношениям – высказанные чувства, о которых умалчивают оба. Его сердце начинает стучать бойчее, что, для недавно его обрётшего, сравнимо с беспощадным биением колотушки о гонг, причём берущая напор сила нисколько не урезала скорость, а ведь в жизни из-за одного приходится жертвовать другим, как если вдарить кулаком о стену: можно бить быстро, но слабо, а можно с длительными промежутками, но сильно. Отступает на несколько шагов назад, сникая лицом книзу и поджимая уголки губ к розовеющим щекам со строгой горизонтальностью – без всякой улыбки, лишь чистым смятением без иных примесей. Не передать словами, как ему стыдно! — Нет, никогда, — нежданно вторит та, с некой взволнованностью оттягивая ноготками большого и указательного пальца нижнюю губу, как будто не зная чем же занять руки, — а ещё... ты первый, кого я поцеловала, хоть и ассоциации с тем разом прескверные, — по самым глупым причинам держал её на расстоянии вытянутой руки: Люмин была в полнейшем праве злиться. И вот сейчас передумал, как ни в чём не бывало, даже не поведав отчего же. Эта ей непонятная и, как кажется, совершенно бессмысленная скрытность неприятно морозит душу, а вместе с тем и высмеянное им стихотворение, пусть и по незнанию содержания; незнанию, что написано то было лишь для него. Может, то и к лучшему, поскольку сущность его поразительно несуразна – стихоплётство явно не её конёк, а потому она принимает решение ещё поразмыслить над презентом, что будет не постыден для вручения. Скарамучча столбенеет, чуть дрожа. Взгляд Люмин припадает к его подрагивающим пальцам, а после возвращается к иссиня-бледноватому лицу. Напряжённо супится, бесконечно сожалея о недоступности ей способности, что оказала бы помощь в проникновении в чужой разум, где можно сыскать её интересующее – думы и помыслы, возникшие в миг после услышанного вопроса и зримые одному лишь владельцу, стоящему напротив. «Если это произойдёт, то я причиню ей вред... Стоит ли мне в таком случае её касаться? И я – первый её поцеловавший. Неужели за столько лет та не предавалась ни единым интрижкам? Звучит так вздорно, но так правдиво; я могу в это поверить, ведь и сам даже матерью нецелованный, но все мои года протекали безотдышной и тернистой жизнью, не давая ни времени на романтику, пока я не угас даже к простому сексу окончательно до той поры, в которой она воскресила во мне влечение вновь, а что до неё самой? Каковы могут быть причины? А что, если моё подсознание внушило мне кратковременные чувства о любви лишь из потаённого и непрестанно подавляемого мною вожделения? Любовь, что рождена из похоти... Вот, снова это чувство неуверенности! Я ведь уже думал об этом и пришёл к тому, к чему пришёл! Спокойней...» — прислоняется спиною к краю дверного проёма, глядя на Люмин нечитаемым для неё взглядом, — У меня есть к тебе две просьбы, на которые я даже изволю произнести "пожалуйста" (хоть в последнее время это стало не редкостью, а вполне себе частым явлением): встретимся завтра вечером, прогуляемся на свежем воздухе, вдали от этого душного городка, а заодно изучим периферийную местность, это первое, — Люмин, сглатывая сухое огорчение от понимания, что Скарамучча решает ретироваться из её квартиры, непроизвольно затаивает дыхание, готовясь к тому, чтобы выслушать вторую просьбу: — а второе... переведи мне то стихотворение человеческим почерком. Можешь вслух зачитать, а можешь попытаться наладить свои отношения с пером или чем ты там писала – неважно. Не безделья ради же ты так судорожно пыталась не дать мне заглянуть в его содержание, не так ли? — кладёт ей ладонь на плечо, а после, на мгновенье содрогаясь, оставляет краткий след от своих губ на её щеке. По молочно-нежной девичьей кожице проскакивают мурашки. Скарамучча, не выдавая мимикой радости, довольствуется тем, что не струсил под шквалом экзотично-своеобразных, непохожих друг на друга пёстрых эмоций и мыслей, что ввинчивают тому под покров кожи знобящий страх. Хоть уверенность и мнимая – она даёт ему не сойти с ума от этой давящей тесноты в черепной коробке. Лишь жарящий щёки приток крови к лицу подставляет его, но, кажется, замирающей от неведомого чувства Люмин сейчас совсем не до его красноты (и трепещущих коленей) Стоит златисто-белой головушке опамятоваться, как Странник уже дал дёру. Её начинает порядком выводить из себя вся эта тянущаяся канитель, в которой, как ни крути, обвинены оба. Если эта доводящая до белого каления недосказанность продолжится, то ей поистине понадобятся психотерапевтические услуги Жан-Жака. И ещё эта ситуация с физическим сердцем! Переполненный мозг, кажется, рвётся на лоскуты от накапливающихся и растягивающих его без конца мыслей. Было бы вполне разумно сдвинуть дела амурные на план второй, после недавней ситуации: обследовать тело и провести анализ случившегося, но чувства продолжают ретиво ратовать за главенствующую позицию, дескать, что может быть важнее любви? Потом разберётесь, ну, подумаешь, какое-то там сердце! И что за извечная воля сбегать? Неужели хочет подготовиться к признанию в более романтичных условиях? Это же так глупо! У любви нет ни места, ни времени, ни подходящих обстоятельств – она вездесуща, всеобъемлюща. Неважно где вы оба находитесь: на воздушном шаре, ресторане или вонючем, ямном туалете. Хотя, всё же, признаваться в третьем случае, пожалуй, не стоит.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Хотите, чтобы я научил её танцевать? — по прошествии разговора, задаёт риторический вопрос Жан-Жак, на который Скарамучча всё равно откликается утвердительным кивком. Поглощая воду кукольными устами, ставит нежданно затанцевавший ребристый стакан на стол – гудящее звяканье тут же прерывается его бледной рукою, корректирующей непокорный объект в кротко-недвижимое положение. — Вроде того. Умеешь же? — проезжает подушечкой безымянного пальца по ободку стаканчика, не сводя взор с сидящего напротив. — Естественно, — отзывается так, словно речь о чём-то донельзя элементарном и заурядном: мытьё посуды иль же колка дров. Как вообще можно уметь всё? Как будто из чьего-то воображения создан – не иначе, хоть поистине так и есть, но Страннику это явно неизвестно. И это всё невольно наталкивает на определённые думы, вновь сводящиеся к братцу Люмин. Надо расспросить о том проклятье побольше. — А... Вы вообще спали? — рассматривает этот до ужаса вымученный недосыпом лик. Вялость проглядывается в каждом его движении. — Сейчас пойду, — полдень, а тот и глаз не сомкнул, в отличие от переутомившейся путешественницы: сон, несмотря на сопротивления, стал её частенько сражать, стоило лишь здесь оказаться. В странствиях по Тейвату недосыпание казалось чем-то приевшимся и обыденным, вошедшим в норму – это же место позволило ей разомлеть в нежном умиротворении в полной мере; познать ночь в её первородной задумке. — Она через две пары часов, приблизительно, пробудится. Не появится на улице – постучись в дверь. Вон там её окно... — покоясь за столиком в кафе "Лютес", разворачивается и, кладя локоть на верхний край спинки стула, указывает пальцем на разбитое вдребезги окошко. Жан-Жак отчего-то отдаётся незамысловатой улыбочке, что остаётся незамеченной отвернувшимся собеседником. Поднимается из-за стола, настропалившись вздремнуть. — Как скажете, — утомлённый этой вежливостью, Скарамучча с закаченными глазами вторит ворчащим голосом: — Давай на ты. И, знаешь, есть ещё кое-что, что мне хотелось бы обсудить, но я оставлю этот разговор на завтра.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Если бы не наличие магического патефона – уроки танцев бы проходили гораздо менее гладко (хоть этой мнимой гладкостью и не пахнет). Музыка опоясывает неутомимое и гибкое тело ритмом, вселяя внутрь жажду движений, однако никакое музыкальное звучание, служащее поводырём в каждом танце, не облагородит заторможенную и нерасторопную оболочку опытом. Ох, это намного труднее, чем та ожидала! — Уверена, что всё-таки хочешь начать с мондштадтского танго? Новичкам бы с чего-то попроще... — Оно такое невероятное, — уверенно отсекает та речь Жан-Жака, — хочу освоить со дня, как довелось увидеть, но... — тщится познать всю суть танца, обрести ту лёгкость и непринуждённость движений, что узрела во время своих путешествий, сколько бы ни пришлось сидеть у разбитого корыта, — похоже взаправду стоит начать с чего-то менее трудного... — облитая пóтом, мрачнеет и супится, горбясь от усталости. Сейчас вся утонченность танца была изгажена её неопытностью: ноги то и дело спутывались, иногда приземляясь подошвой на стопы своему хореографу; тело невольно начинало пружинить, а в межбровье отпечаталась хмурая складочка. Они изыскали средь квартир небольшое, пустоватое помещение, с паркетным полом, в котором после провели теорию, выслушанную крайне увлечённой ученицей с особым энтузиазмом, и разминку для разогрева мышц, улучшения кровообращения, ну и всякого прочего. Для изощрённой, наторелой воительницы эта разминка была проще пареной репы, однако ж когда дело дошло до практики – от её векового опыта в сражениях не было совершенно никакого проку. Да, схватки её разили невиданной элегантностью и гибкостью, все движения были мастерски отточены и даже напоминали собою, порою, танцы, но всё же – это абсолютно иная ниша, в которой та как рыба на суше. Не стоило вводить правки в методику обучения профессионала, и перепрыгивать сразу несколько ступеней, лучше дать ему волю в этом: сама же, считай, напросилась. Стоит дать свободу в процессе учения, как всё идёт не столь кошмарно, как прежде. Но напряжение в её теле по-прежнему незыблемою, будто и не менялось ничего. Пришедший под конец тренировки Странник даже радуется тому, что сумел застать эту уморительную картину: никогда не видел её лицо более сосредоточенным, чем сейчас. Выглядела ли та также, когда обучалась владению оружием? Стучит костяшками пальцев по дверце за своей спиною, привлекая внимание двоих, но таковым одаривает лишь стоящий позади Люмин Жан-Жак, что, хлопая по девичьим плечам, возвращает ту с небес на землю – настолько увлеклась, что не замечает ничего в округе, за исключением мужских рук и грассирующего голоса, направляющих её. — Всё, отзанималась. Иди отдыхай, — взмокшая, не столько от истощения, сколько от излишнего рачения, путешественница фокусирует и задерживает взор на вошедшем Скарамучче, опирающемся о стену спиною со скрещенными руками и озорно усмехающемся. О, прогулка! Проскальзывает взглядом к окну: белокаменное здание за его пределами преобразилось, словно окунувшись в чашу с персиковым соком и обретя розовато-медовый окрас. Свечерело. — Совсем из головы вылетело! Ты здесь долго стоишь? — почти прикусывая от накаливающейся вины нижнюю губу, вопрошает та. — Неизмеримо... — сникая, примеряет страдальческое выражение лица, — целых полторы минуты! Ты меня неописуемо огорчила. Никакого свидания. — с саркастичной сердитостью заключает он, после не выдерживая напор змеиного хихиканья во рту от вида её вскинутых кверху бровей, полуприкрытых век и преобразованных в прямую линию губ. — Ну ты и шутник. Ой, погоди, это что, свидание? — пригвождая ноготок указательного пальца к правой щеке, наклоняет голову вбок. Скарамучча едва сдерживает себя от удара по собственной физиономии за столь нелепую словесную оплошность: им и самим не рассматривалась эта вылазка в качестве свидания, но теперь, видать, мысли только и будут виться вокруг этого злосчастного словца (не то чтобы он совсем был против подобного толкования их времяпровождения) — Да-а-а... Я не... О! Так ты идёшь? — это напряжённое растягивание слов пробуждает лёгкий смешок, от звучания которого Бывший Предвестник конфузливо вбирает голову в плечи. Его стыдливость поистине очаровательна для заглядевшейся Люмин. — Спасибо за урок, Жан-Жак, — спрашивать о результате она не решается: и слепому видно, как до постыдного кошмарно та занималась. Для человека, которому всё в этой жизни даётся без труда – это глоток самого горького снадобья, растекающегося по горлу чувством досадного диссонанса, — до завтра! — прытью оказывается подле Скарамуччи, напоследок оглядываясь на стоящего посреди помещения мужчину, что машет им на прощанье. Надевает на себя босоножки цвета воронова крыла, подчеркивающим её тёмно-лавандовое короткое платьице из шифона. Впервые за всю жизнь, наверное, появилось желание наряжаться. Жан-Жак, опуская руку, глядит в две исчезающие в дверях спины. — Скарамучча, ты его вообще за человека принимаешь? Я, конечно, сама хотела попросить о помощи, но тем не менее... Он такой безотказный и во всех делах умелый, что не поддаться искушению, вероятно, тяжко? — Ну-у... Я об этом задумывался: усатый совсем не походит на человека. Нормального человека, — конкретизирует тот, почёсывая задумчиво переносицу, — таких людей от природы просто существовать не может, по крайней мере тех, кому даже и века, судя по тому, что тот был создан по человеческому подобию, нет. Им и не отрицалось, что наш возраст значительно превышает его собственный. Медицина осваивается всю жизнь, а тот её чуть ли не со дня своего создания познал, а ведь лечебное искусство – далеко не последнее, чем он владеет. Помнится, что он упоминал, что был создан в качестве прислуги: высокоспециализированное создание, имеющее выдающиеся способности в каждом деле. Алхимия на это очень навряд ли способна, если ты понимаешь к чему я клоню, Люмин... — она заметно напрягается, — быть может его создатель – твой бра... — не успевает договорить из-за приложенного к губам чужого пальца, как бы предостерегающего: молчи. — Добыче стоит помалкивать, если поблизости волк с острым слухом, — она не знала всех подробностей проклятья, но была уверена, что если дело в нём – слежка за ними более чем пристальная. Каждый шёпот, каждое шевеление лепестка и каждый вздох – всё это у него на слуху, а потому стоит безмолвствовать, дабы избежать промывания мозгов, а впоследствии стёртых воспоминаний. Ей хотелось думать, что он в этом никоим образом не замешан и с Тейватом, её друзьями и дорогой Паймон всё в порядке, но... — Мило выглядишь. Уже не как бездомная, — разглядывает её внешний вид не без язвительного комментария, на который та, улыбаясь, лишь закатывает глаза. Для него выглядит до прекрасного обаятельно то, как её златистые волосы окрашиваются в рыжеватый цвет под этой закатной ширмой и как озорные блики танцуют в её миловидных глазах. Было ли в этой Вселенной хоть что-то прекраснее, чем она? — А ты мастер в комплиментах. Это что, новое хаори? — скользит взглядом по явно неношеному облачению с плавным градиентом из чёрного в красный, которое невольно создаёт не пущенную за пределы разума ретроспективу о его облике из прошлого. Красный явно выглядит на нём по-злодейски, обвязывая незримым коварством. Синие цвета же, напротив, омывали, создавая вид юноши благонравного, пускай тот и был далёк от подобного звания. О, даже укороченные чёрные шорты хакама где-то отыскал, почти что в точности как его прошлые – без этих золотистых узоров у низа штанины. И какое-то обыкновенное, неприметное дзори. — На витринах Фонтейна чего-то только не находится: на любой вкус и цвет, как говорится. Даже инадзумские одеяния присутствуют, ну и они, как по мне, самые привычные в ношении, — он, вспоминая о чём-то, мотает головой, сводя тему в иное русло: — Что насчет того письмеца? Ты мне его перевела? — после этого вопроса встречаются с тупиком в виде впечатляюще-величественной стены, ограждающей целый Кур-Де-Фонтейн: умаешься, пока средь этой неизмеримой в размерах территории разыщешь тот желанный выход, который не отпечатался даже в памяти самой Люмин, а потому весьма смышлёный Сказитель раздвигает руки с неприкрытым ехидством на лице. Вся его плутоватая наружность подзадоривает в ней позыв запрыгнуть в эти цепкие длани, а впрочем, совершить сие действие – замечательный шанс увильнуть от этого каверзного вопроса. — О, здесь действительно много всего, но этот злополучный цейтнот никак не позволяет мне перемереть здесь всё от и до, — подходит ближе, останавливаясь в нескольких сантиметрах от Странника, который тут же сбивает своим коленом её с ног, заставляя подавиться краткой тревогой, подвергающей нутро зябкой щекотке, после чего тотчас подлавливает это хрупкое тело, уже явно приготовившееся к падению. Она обхватывает его шею руками, хмурясь. — Я тебе в следующий раз нос сломаю за такие выходки, хорошо? — Мамуля новый слепит, — заставляет её звонко рассмеяться, млея под этой редкостной мелодией – сего бравурного смеха стало явно не хватать. Он вдыхает воздух, пробуждая в теле элементальную энергию. Люмин, прекращающая заливисто смеяться, чуть съеживается и начинает с интересом наблюдать, как тот применяет свои силы: это никогда не перестаёт быть чем-то увлекательным. Даже не касаясь подошвой поверхности тротуара – физически ощущает это приятно-будоражащее чувство невесомости. Чем выше тот поднимается, тем плотнее теснится в женском чреве мокрое волнение. — Надеюсь без высокоскоростных полётов? — решает понадеяться на его благоразумие. — Я бы хотел, но нет, — не касаясь поверхности стены меж башенками, пересекает её, крепче сжимая руки на рёбрах и ноге Люмин, — Мне хочется прогуляться без чего-то разгоняющего адреналин, но раз уж сеньорита просит... — мгновенно реагирующая на эти слова в ожидании, что тот её отпустит – выпячивает руку вперёд, материализуя с помощью гео-стихии каменную стелу, которую рассчитывала воссоздать чуть ниже, дабы упасть на неё, но спешка в магии – дельце до нежелательного сомнительное, отчего вертикальная плита вдаривает прямо в спину Скарамучче, в тот же миг выбивая из него весь воздух и разжигая тупую боль по позвоночнику. Если бы на этом всё закончилось, то было бы славно, но Странник лишается контроля над стихией, в последний момент хватаясь за эту гнусную стелу пальцами и вцепляясь за руку назло спавшей Люмин. Бранится себе под нос всеми ругательствами Мира, взглядывая на это перепуганное лицо снизу, — Дура! Надо было сразу сталагмитом меня проткнуть насквозь, чего мелочилась?! — Мне жаль! Подумала, что ты меня отпустишь! И хотела влепить эту хренатень на уровне ног! — Подумала она... — цокает, жмуря левый глаз от жгучей боли в спине, — Ну я, вообще-то, правда хотел так сделать, но я бы поймал тебя, дурная! — когда дыхание приходит в норму, а боль чуть стихает – элементальная энергия вновь опоясывает тело, позволяя тому запарить в воздухе и подкинуть на руки побледневшую путешественницу. В этот раз решается не будить в ней новые позывы воспользоваться стихиями и без всяких шуточных умыслов спускает ту на высвеченную закатными лучами траву, заглядываясь на дрожащие девичьи ноги. Ей было просто до ужаса стыдно, что она в очередной раз стала инициатором каких-то жизнеопасных происшествий – он её так наверняка разлюбит, если любит вообще! Странник, видя неловкость на её пунцовых щеках, кладёт ладонь на макушку, взвихряя светлые волосы, — Почаще так делай, может хоть помру нескучно. — её оживляющийся взгляд взметается к его нежным глазам, напоминающим водную гладь безмятежного океана: раньше там виднелось грозовое небо. — А-а... как спина твоя? — Бывало и хуже, не беспокойся. Пошли-ка вдоль той тропы, — указывает пальцем на завораживающе-безмолвный лес, разверзнутый тропою надвое, словно остров Ясиори, рассеченный его матерью. Подталкивает ладонью её спину, что заставляет Люмин ненароком подметить его поразительно быструю адаптацию к телесным касаниям: едва ли он мог тронуть её раньше без притока крови к лицу. Сейчас подобное распространяется лишь на слова и что-то... не совсем пристойное. Её начинает интересовать то, как он отнесётся к держанию за руки – таковое нельзя назвать чем-то до грешного вызывающим, но и простым физическим контактом – тоже. Переступая незримые врата пышного леса, не обременяя себя излишними просьбами, неспешно закладывает свою левую ладонь в его вздрагивающую руку. Не видя и не слыша никаких возражений, начинает с особой, трепетной медлительностью переплетать пальцы, наблюдая за оцепенелым ликом, что не позволяет себе сдвинуться в сторону ни на миллиметр. Лучики заходящего Светила пробиваются сквозь светло-изумрудную листву крон, освещая всё, что не сокрыто тенью, но Люмин кажется, что весь этот постепенно иссякающий свет скопился лишь вокруг одного Скарамуччи, не давая его кукольному изяществу померкнуть в беспросветном сумраке. Ей с ним весело и спокойно, былые смятение и неприязнь в его присутствии – растворились в прошлом, как будто и не существовало подобных чувств к нему вовсе. Лишь незамеченная ею любовь, зарождающаяся постепенно и родившаяся к моменту, когда он решил продемонстрировать в себе что-то помимо зла и угрюмости. Неужели она себе признается в этом? — Скарамучча, — гладит подушечкой большого пальца его слегка подрагивающие перста, — а ты... — не уверена: стоит ли самой озадачиваться этим. Задумывается, всё-таки принимая решение, что стоит дать волю ему раскрыться самостоятельно. — О, глянь! Обрыв, — на миг предпринимает попытку вырвать руку, чтобы шустрым бегом пересечь расстояние и поглядеть, что находится за тем краем, но более крепко сжимающаяся мужская длань не позволяет ей этого сделать. Вбирающая отчего-то накалившийся воздух в грудь, Люмин оборачивается, недоумённо хлопая ресницами с ощущением, как чужая рука взмокает (или то её собственная?) Сникший, стоит статично, не шевелясь, около семи секунд, после – приближается к напрягающейся путешественнице, кладя той ладони на шею. Чуть наклоняется, соприкасаясь губами. Чувствует, в этот раз надушилась: аромат цветочный, однако определённо пришедший не из леса, ибо шлейф духов запросто отличим. Оба – алые, словно лепестки шелковицы. Сердца колотятся набатно, так, что пульс отдаётся в ушах; так, что им слышны сердцебиения друг друга. — Знаешь, ты взаправду необыкновенная, — отрывается, чтобы произнести это, — а ещё – любимая, мною любимая, — ей хочется спрятать лицо от этих слов, что-то пропищать в подушку, если б была та под рукою, а после расплавиться от внутреннего зноя. Даже в глазах всё становится как-то расплывчато – неужели слёзы? Снова. В нутре всё такое зыбкое и покалывающее. Люмин – благоухание весны, которое он готов вдыхать вечность; готов эту же вечность пасовать пред её образом, сотканным из бархатности, авантюрности и веселья. Доселе страшащийся любви, сейчас принимает её всю без остатка. Очарованность ею не может утопать в молчании вечно, иначе сердце просто не выдержит хранить в себе ту непомерную любовь, что он к ней испытывает, — спасибо, что показала мне то, какой я на самом деле до ужаса трусливый. — Не говори так, — кладёт ему ладонь на щеку, — ты признался первым, поцеловал – тоже, если не считать те два нелепых раза. Если уж и искать трусов, то лишь меня. — Это значит... — Что я тоже тебя люблю, — её слезы начинают течь обильнее, однако улыбка не торопится пропадать, окрашивая её личико нежностью и миловидностью. Он не мог сказать, что любит видеть её плачущей, но сейчас – до того Люмин красива, что пробуждает в нём неземное желание запечатлеть этот момент и возвращаться каждый раз, когда того потребует сердце. Без ожидаемого им поцелуя, та просто вплетается в его объятия, томясь и замирая в них, словно в самый последний раз, — спасибо, что не дал мне свихнуться в этом месте... Ты стал значить для меня действительно очень много... — кладёт ладонь на исстеленное светлыми волосами темя, с неспешной ласковостью поглаживая. Глядит вдаль, после прикрывая глаза и прижимаясь щекой к её до сонных ощущений мягкой голове.

Всё становится намного проще после высказанных чувств,

но застенчивость – это очень навряд ли поубавит.

В неопределённый момент, она перестаёт мочить его хаори слезами, поворачиваясь назад. — Пошли посмотрим на то, что находится за тем обрывом, — становится ему за спину, подталкивая к краю, на что он послушно идёт вперёд, горестно вздыхая от этой ненужной спешки, ибо жаждется ещё немножко постоять вот так, не двигаясь, в объятиях друг друга. С ухающим восхищением Люмин заглядывает вниз, — О-о, карстовое озеро! Редко встретишь такие, — осматривают отвесный склон, окружающий озерце, расположенное в самом низу – метров тринадцать-шестнадцать высоты, где-то. Зная её взбалмошную натуру, Странник ощущает неладное, надеясь высказать желание пойти домой прежде, чем та... — давай искупнемся. — Стояли бы, дальше бились бы в дёсны, а не... — видит её колюче-злорадную усмешку, которая так и говорит: «как ты там себя называл? Трусом? У тебя отличный самоанализ, мальчик!» — Ох, ну нет! Вы людишки хилые – от обыкновенной простуды поцеловаться с крышкой гроба можете, а мне не очень желается, чтобы я тут провёл всю жизнь с ебнутой кошкой и занудным мужиком. С тобой времяпровождение поприятнее будет, знаешь ли, — скрещивает руки на грудной клетке, обретая крайне протестующий этой дурной затее видок. — Я ценю твои слова и заботу, но за всё время, проведенное в Тейвате – хворь меня одолевала единожды, да и то, мне кажется, возникла та на фоне стресса. Я в этом месте едва ли не одурела, так что... Сейчас, когда мой разум, вроде как, устойчив, можно и окунуться, — это было не приглашением, а категорическим утверждением, поскольку путешественница начинает снимать с себя обувь в тот же момент (и это ещё Скарамуччу та считает неизлечимым упрямцем?) — Раздеваешься?! — не успевает багровость сойти с ланит, как поражает всю лицевую зону, даже за её пределами, кусая кончики щёк. — И ты поторапливайся, — когда её перста вцепляются в рукава платья – его руки обхватывают её запястья, останавливая от этих игр в нудистов. — Чё за разврат ты решила здесь устроить? В ванной искупаешься. Уже солнца даже не видно – ты там окоченеешь, дура неумная, — она старательно пытается выскользнуть из его рук, с натугой потягивая запястья на себя, при этом злобно хмурясь. — Вот же ж неуступчивый какой! Я разок прыгну и всё, а ты, если не хочется, можешь подождать здесь. Да и о каком разврате речь?! Я всего лишь до нижнего белья разденусь – не более. — Мне всё равно как вы, женщины, именуете эту похабщину. — Ну ладно, пойдём домой, только отпусти, иначе у меня синяки появятся, — исполненный скептицизма, но всё же решающийся ей довериться, Странник высвобождает её несчастные руки, однако доверие – вещица легко ломаемая: Люмин, в мгновенье ока стягивая рукава с плеч так, что платье низвергает к её стопам, разворачивается и, сверкая чёрным кружевом, совершает прыжок с обрыва, показывая тому средний палец перед тем, как исчезнуть из его поля зрения (жест, выученный ею в ином Мире и незнаемый Скарамуччей, а, впрочем, тот даже и не заметил его). Разгневан ли тот? Может хоть немного раздражён? Нисколько, ибо одного взгляда на это точёное тело хватает, дабы обмереть под приливом крови к паху. Когда одеревенелость спадает, тот, набирая в лёгкие побольше воздуха, оголяется вплоть до иссиня-чёрных хлопковых трусов, после прыгая следом за ней, в озеро. Шлепок, всплеск и брызги, окропляющие личико хохочущей Люмин, которая ныряет под воду, хватаясь за ноги Скарамуччи, играючи утягивая того на дно, одну из которых ему удаётся вырвать, ибо под водою её хватка не была так крепка: он встаёт ею на девичью голову, выныривая лицом на поверхность. Трудно поверить, что теперь он нуждается в кислороде, как и все людишки-простаки! Люмин всплывает на поверхность, не переставая смеяться. — Дурёха, не простудись, — карстовые озера и без того значительно холодней, чем обыкновенные, так и ещё и под конец дня – тем более. Люмин прекрасно была об этом осведомлена, но всё же поплавать жаждалось несмотря ни на что. Её тонкая шея сейчас выглядит по-особенному желанно, но предпринимать попытки соблазна в подобных условиях будет исключительно скудоумная бестолочь: кому захочется проводить свой первый раз где-то, кроме постели? Подобное место должно находиться в самом конце списка, где партнёрам стоит провести свой первоначальный коитус. — Там есть путь кверху, — поднимает руку из-под водной глади, указывая пальцем на узковатую, но всё же пологую возвышенность, — это на случай, если я окажусь здесь без тебя. Будьте добры... сэр? — улыбаясь, перемещает кончик указательного пальца из горизонтального положения в вертикальное. — Небось обмёрзла вся, — не станет лукавить: он тоже. Расставляет руки по сторонам, безмолвно подзывая ту подплыть к нему, как она, впоследствии, и делает. Впирается своею грудью в его, обтягивая мужскую шею руками и касаясь той губами – высказанность явно вселила в неё больше смелости и расторопности, чего не скажешь о Скарамучче, напоминающего удушенного ужа: дыхание становится спёртым; россыпь мурашек поражает всю оболочку тела; мышцы немыслимо напряжены; внутренний жар превозмогает наружный холод, а стоячий член – мнётся прямиком о её бедро. Натужно держит с нею зрительный контакт, замечая, что её милая улыбка испарилась, сменившись какой-то неспокойной сосредоточенностью. О, милая... — Знаешь ли ты, что я сделаю, когда мы окажемся дома?

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

По просьбе самой Люмин – света в комнате нет, лишь лунное освещение, ненароком проникающее сюда, будто бы серебряная река. Тени густы, сквозь них тягостно что-то проглядеть, однако её прелестная розоватость для него явственнее всего на свете; манит и притягивает своею мягкостью. Из одеяния на ней – лишь белые носочки, ибо полы в комнате чересчур прохладны, но вскоре тот намеревается лишить её и даже этого незначительного элемента одежды. Было тягостно осознавать, что оба впервые лишатся невинности, а ещё тягостнее, что это произойдёт с любимым человеком, а не каким-то случайным встречным, при тех-то грешных деяниях, совершенных ими в их жизни, что, формируя безнравственную личность, предрекали этим двоим подобную участь. Нависает над нею, облечённый в одно лишь нижнее белье, не зная, сколько пребывает в подобной позе, просто разглядывая это очаровательное тело: округлую обворожительную грудь; пленительные изгибы талии; хрупкую, как хрустальная статуэтка, шею, тем самым вгоняя путешественницу в обескураживающую её краску; его пристально-изучающий взор, как у учёного, штудирующего книгу, трепетом отзывается в её чреве, напоминающим собой порхающих бабочек, чьи крылышки невольно щекочут внутренний слой кожицы. Мокро. Между ног невероятно мокро. Он, неспеша, опирается правою рукою на локоть, после чего соприкасается губами с её шеей, чуть прикусывая кожу – от подобного её ноги непроизвольно принимают попытку сжаться друг с другом воедино, но тело, покоящееся между ними, не позволяет тем скрепиться. Охает от засоса, оставленного им, невольно сжимая ткань простыни не сколько от внешних ощущений, сколько от неуёмного чувства возбуждения, жгучими импульсами отдающимся в промежности. Стоит лишь разок подушечке его пальца коснуться причинного места, как та по-кошачьи выгибается в спине: для девственницы, никак не ублажающей себя на протяжении несчитанного количества времени, каждое подобное касание становится чем-то сотрясающим тело, кружащим голову и мутящим взгляд. Скарамучча едва ли не мурлычет от этой обаятельной реакции. Спускается ниже – от шеи к животу, а от него – к ногам, на которые ни один раз приходилось мастурбировать, ибо ничто так не влекло в её теле, как эти изящные ножки. Он не сдерживается от укуса за исподнюю сторону ляжки, приподнимая саму ножку кверху: девичья ладонь тотчас становится прикрытием для собственной промежности, а Странник и не возражает – её комфорт был превыше всякого вожделения, каким бы яростным то ни было. Его губы проскальзывают к внутренней стороне бедра, всасывая внутрь кожицу и оставляя на той небольшой засос. Его взгляд задерживается на её раскрывающихся, трепещущих устах, испускающих беззвучный стон; тело её сладко подрагивает. У Скарамуччи голова начинает идти кругом, откликаясь в паху тянущим, плавящим желанием – то неописуемый дурман, подначивающий его взгляд опуститься ниже, к тому местечку, прикрытому этой тонкой рукою, а за взглядом – губы, отцепляющиеся от ног. Люмин, ощущая движение щекочущих кожу волос, слабо, почти что вяло хватается за одну из прядок. — Подожди, ты же не... — Прямиком в чертоги Ада, — охватывает её утончённое запястье, скидывая ручонку со своей головы и оставаясь в паре сантиметрах от непередаваемо влажной промежности, — не сдерживай голос больше, он никогда не был для меня хоть на мгновенье неприятным, — не считая необходимым прелюдия, ибо той влаги, что сейчас скоплена здесь – более чем достаточно, прилегает языком к клитору, вжимаясь руками в покрывающиеся дрожью ноги по бокам от себя, с упоением слушая таки несдержанный ею стон: протяжно-шёлковый, воспламеняющий внутри него всё, что только можно. Попытки утихомирить исступлённое биение сердца тщетны, однако ж у него получилось переступить через собственные робость и стеснительность, чему тот безмерно был рад. Решается без укусов – его собственная неопытность не считает полную свободу действий чем-то допустимым. Может это больно? Скользит языком, ознакомляясь, наблюдая и изучая женские содрогания и воздыхания: те движения, что оказывают самое значительное воздействие на неё – запоминаются и повторяются, дабы устлать её тельце наибольшим наслаждением. Ему с трудом верится, что объятое им эфемерно-призрачное тело – действительно находится в одной с ним реальности, словно то вот-вот растворится, подобно сахару в чае. Люмин была готова поклясться, что ни единое физическое ощущение не было сравнимо по получаемому удовольствию с этим. Кладёт обе руки ему на голову, беспорядочно бродя в лабиринте из синеватых прядок, крепко сжимая в моменты, когда Скарамучча усиливает давление или скорость кружение языка в нужных местах. Задирает голову кверху, не раскрывая глаз – было неизъяснимо стыдно смотреть хоть на что-либо. В какое-то мгновенье её ноги сжимаются настолько сильно, что едва не раскалывают собою виски Странника, как орех. Её стоны затихают, а дыхание притупляется. Такое чувство, словно все мурашки, что оседали на её тельце, стягиваются к паху, скапливаясь в дремуче-сплошную, вибрирующую массу, а иные части тела – терпнут настолько, что тем остаётся лишь безнадёжно дрожать. Раскрытые, но безмолвные уста, наконец, выдыхают это одурманивающее возбуждение. Сковывающее напряжение постепенно сходит на нет, перетекая в расслабление, обвивающее тело, будто лианы ствол деревца. Скарамучча опирается на руки, привставая на колени. Рассматривает этот до мурашек соблазнительный вид: как невероятно та выглядит, тяжело дыша и вздрагивая с небольшими промежутками. Стоит ли заходить дальше? Но ответ на этот вопрос дарует сама Люмин: — Скарамучча... Можешь... — прикусывает губу, не в состоянии вымолвить следующее предложение, но ему и не нужно его слышать, чтобы понимать о чём идёт речь: без излишних слов, вновь нависает над нею и стягивает с себя единственное облачение – нижнее белье, что улетает куда-то к изножью кровати. — После этого, может не сегодня, но позволишь сделать нечто... нестандартное? — тыльной стороной руки гладит её щёку, а пальчиками свободной – проникая в отверстие меж тканью её носочка и стопы. Стягивает тот с неё, чуть массируя кожицу ступни, опосля, наконец, встречаясь взглядом со златыми, затенёнными в лунном мраке, очами. — Позволю, если то не причинит вред ни тебе, ни мне, — для него становится глухим ликованием то, что та не решилась углубиться в подробности о его просьбе, а просто дала соглашение: что ж, вреда от подобного, действительно не будет. — Не терпи до талого, говори сразу, если больно, — водит головкой члена по промежности, заслушиваясь этими премилыми охами и ахами, но вскоре понимает, что той уже невтерпёж, пускай и ощущения должны быть совершенно иными, далёкими от приятных. Тушуется и волнуется за её состояние, страшась слёз или, хуже, потери сознания, но как бы то ни было, предаваться фрикции без её позволения – ни за что не станет. Притягивает Люмин за бёдра выше и ближе к себе, после – не с первого раза, но ввергая член в донельзя тесный туннель, сжимающий его, как змеиная пасть. Непромедлительно слышит скрежет зубов, наблюдая за зажмуренными очами. Не двигается, лишь покорно томится в вяжущем ожидании, пока та что-то изречёт. Даже простое нахождение него внутри неё было чем-то необычайно мучительным, нестерпимым, сравнимым с острием ножа, проникшим туда, куда не следует. Боль отдаётся не только там – простирается до самого живота, едва ли не до пупка. Блаженные стоны как по мановению ведьмовской палочки превращаются в безотрадные, явно болезненные мычания. Ей было невдомёк: у него ли это такой до ужаса огромный или эта распирающая изнутри боль – обыкновенное явление? Ей было известно, что дельце это грешное впервые – не из приятных, но и подумать не могла, что мужское достоинство будет по ощущениям, словно большущее, дьявольски острое лезвие. — Немного... подвигайся, — проходит секунд семь с её просьбы – робеет, но уже не от смущения, а всепожирающего беспокойства. И всё же, чуть двигается, следуя её воле. Она в то же мгновение стискивает зубы, морщась от кипуче-пронзающей боли, — Бля-я-ах!... — прикрывает предплечьем глаза, не в силах отдышаться: чувствования кошмарно колкие и истощающие. Люмин решает дождаться, когда растяжение дойдёт до того, что хотя бы его инертное пребывание внутри не будет сказываться так остро на теле. Спустя две минуты – это происходит, — Всё-всё... хватит... — без всякого промедления, Скарамучча обрывает телесный контакт. Стоит выпростать член из неё, как к хрупкой фигуре будто понемногу начинают возвращаться силы. Борозды, что заволокли девичье лицо, прячутся, исчезая из виду. — ...Может завтра попробуем? — её вялый вид крайне тревожит его, отчего становится до щемящего чувства в груди совестно. Надеется, что в следующий раз – всё будет иначе. Возбуждение никуда не девается, но большее тот требовать даже не допускает мысли, оставляя нерешительный, но полный любви след на уголке её губ своими, что тут же приподнимаются в устало-нежной улыбке. — Давай спать, — укладывается с нею в объятиях, не замечая ни уличной духоты, ни чужого взгляда извне – лишь тепло её липнущего тела. Этот день – до замирания сердца пречудесный, самый несказанно-райский из всех им пережитых за более, чем пять столетий. Благодарность, как лепестки дремлющего бутона, распускается, царя в молчании ночи, а простирается та по душам обоих. «Спасибо за скрашенную жизнь, Люмин...»

«Спасибо за то, что позволил мне испытать любовь, Скарамучча...»