Часть 1

***Вечерний ветерок шелестел листьями у подножия утеса, где стоял Шисуи Учиха. Его взгляд был устремлен на огни Конохи, но мысли витали в куда более темных уголках. План по спасению клана и деревни зрел в его голове, тяжелый и неизбежный, как камень на сердце. — Чтобы остановить бойню, нужно совершить бойню. Ирония судьбы, — подумал он, и уголок его губ дрогнул в безрадостной усмешке. Он не услышал ее приближения. Не было ни шелеста травы, ни всплеска чакры — лишь легкое изменение в звучании мира, будто ветер на мгновение изменил тональность. Но Шисуи был не тем, кого можно застать врасплох. — Сзади. Десять метров. Без враждебных намерений, — пронеслось в его сознании. — На утесах легко задуматься, но так же легко и простудиться, — раздался спокойный, низкий голос позади него. Шисуи обернулся. Харуми Судзуме стояла, прислонившись к стволу сосны, ее янтарные глаза светились в сумерках как у совы. Он знал ее — одна из лучших сенсоров Анбу, чья репутация была безупречной, а способности пугающе точными. Говорили, она может услышать биение сердца лжеца за пятьдесят шагов. — Судзуме. Дежурство? — спросил Шисуи, его лицо приняло привычное дружелюбное выражение. — Наблюдение, — поправила она, оттолкнувшись от дерева и сделав несколько шагов вперед. Ее взгляд скользнул по его лицу, и Шисуи, знавший о ее даре, невольно заставил свое сердце биться ровнее. — Ветер сегодня нервный. Он разносит… тяжелые мысли. Шисуи почувствовал легкий укол настороженности. — У всех есть о чем подумать. — Да. — Она остановилась рядом с ним, глядя на ту же панораму. — Но не все думают о том, чтобы взвалить на себя бремя всего клана. Или всей деревни. Шисуи замер. Его шаринган самопроизвольно активировался, и малиновый свет озарил его лицо. — Что ты хочешь сказать? — Я ничего не говорю. Я слышу, — ответила Харуми, не глядя на него. — Твое дыхание, когда ты говоришь с советником, сбрасывает ритм. Звук твоей чакры, когда ты думаешь о будущем Учиха, похож на затихающий колокол. И сейчас… сейчас он звучит как напряженная струна, готовая лопнуть. Ты планируешь что-то радикальное, Шисуи. Он не стал отрицать. С этим человеком это было бы бесполезно и… оскорбительно. Вместо этого он спросил тихо: — И что ты намерена делать с этим «слухом»? Харуми наконец повернула к нему голову. В ее глазах не было осуждения, лишь глубокая, утомленная пониманием печаль.  — Я слышу также преданность в твоем голосе, когда ты говоришь о Конохе. Я слышу боль, когда ты упоминаешь Итачи. Я не знаю твоего плана, Учиха. И, возможно, не хочу знать деталей. Но я слышу правду в одном: ты любишь эту деревню. Так же, как и я. — она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Мой клан мал. Нас никогда не поглотит величие Хьюги или амбиции Учиха. Мы всегда на периферии, всегда «слышим». И я слышала, как трещит по швам основа этого поселения. Если твой план… если он призван остановить войну, которая начнется здесь, на этих улицах… — Она закрыла глаза на секунду, словно прислушиваясь к чему-то вдали. — Тогда мой долг — не мешать. Даже если ветер принесет мне отголоски чего-то ужасного. Шисуи смотрел на нее, и что-то ледяное в его груди начало таять. Он не ожидал понимания, тем более от кого-то со стороны. Он ожидал препятствий, подозрений, борьбы. — Почему? — вырвалось у него. — Почему ты доверяешь мне настолько? Харуми слабо улыбнулась. — Я не доверяю тебе. Я доверяю правде, которую слышу. А она говорит, что ты - хороший человек, загнанный в угол ужасным выбором. И иногда… — Она взмахнула рукой, и легкий вихрь чакры пронесся между ними, подхватывая пару опавших листьев и закручивая их в стремительный, красивый танец. — …иногда, чтобы услышать гармонию, нужно заглушить одну диссонирующую ноту. Жестокий парадокс. Она повернулась, чтобы уйти. — Ветер меняет направление, Учиха. Скоро будет буря. Убедись, что твой плащ застегнут. — Харуми, — окликнул он ее. Она остановилась. — Спасибо. За то, что… выслушала. Она кивнула, не оборачиваясь. — Когда все закончится… если уцелеем… найди меня. Расскажи, о чем пел ветер в этот вечер. А я скажу, слышала ли я ту же мелодию. И она растворилась в сгущающихся сумерках так же бесшумно, как и появилась, оставив лишь легкое дрожание воздуха. Шисуи остался один, но груз на его плечах теперь казался чуть менее невыносимым. Он был не один в своем знании, не абсолютно один в своей готовности заплатить страшную цену. Кто-то еще, холодная куноичи с глазами цвета темного меда, слышала ту же тревожную песнь грядущей бури и, понимая, не поднимала против него меч. Он посмотрел на свои ладони, на деревню внизу, и в его сердце, рядом с решимостью, поселился новый, тихий мотив — обещание. Обещание найти ее после всего этого и, возможно, попытаться услышать мир без лжи и боли, мир, в котором их вóроны — его вороньи глазá и ее вóронье чутье — могли бы танцевать в мирном небе, а не в грозовых тучах. «Когда все закончится», — мысленно повторил он ее слова, и впервые за долгое время в этих словах затеплился слабый, почти неуловимый огонек надежды.