1.

*** Лэйн чуть склоняется. Длинные черные волосы ниспадают на ворот чужого пальто, ведут ниже, едва ли не щекоча мужскую бледную шею. Он так и застыл в этой позе — полусогнутый, почти на коленях, а в пальцах аккуратно зажат хрупковатый цветок опавшей камелии. — Ты что делаешь? — спрашивает Лэйн и собственный голос кажется ей чужим, какой-то хриплый, какой-то не такой. Непривычный. — Помогаю природе, — невозмутимо отзывается Ян, в его глазах плещется незнакомая игривость. Они пересекаются взглядами. В девичьем — недоверчивый, холодный прищур с недобрым красным отблеском, в каком-то смысле даже жадным, вот только до чего? Лэйн его бесстыже разглядывает, ей в голову настойчиво лезет шальная мысль: идёт ему стоять на коленях, болтаться где-то у ее ног. Высокий, недосягаемый, себе на уме. — А ты что делаешь, м-м? — тянет Ян, рассматривающий её в ответ. Эмоций в его глазах Лэйн не считывает. Не только потому, что три года была фактически мертва и разучилась понимать людей, она их в целом понимать не хотела, не видела смысла, не пыталась. Лэйн чувствует, будто холод Роткова сантиметр за сантиметром наполнил всё её тело за тот период, что она провела в Сибири. А может, холод тянется за ней с работы на базе. А может, с рождения. Лэйн не помнит, а дьявольский, тихий шепоток подсказывать ей отказывается. Об полупрозрачный зонт над головой тарабанит дождь. В Роткове дождя не было — лишь снег. Это сравнение почему-то что-то шевелит ей под рёбрами. — Что? — Смотришь странно. Будто в чём-то обвинить хочешь. — Тебе кажется. Ян давится смешком. Рубец на щеке ведет в сторону, как и три медицинские скобы, грубо и неровно вставленные ему прямиком в кожу. Лэйн кривит губы в подобии улыбки — ей хочется вдруг вцепиться ему в лицо и вырвать три несчастные скобы, содрать с рубца неровную корочку. Поглядеть, как чужое лицо исказится от боли. Делать она этого, конечно, не будет. Однако и кровавые мысли Лэйн больше не пугают, она с самого первого дня в Роткове поняла, что прежнюю себя не помнит и ею больше не станет. Вскидывает руку — собственный шрам вдруг ноет глухой болью, словно что-то сказать ей пытается. Лэйн без особенной нежности прикладывает ладонь к чужой щеке. В голове сразу же что-то щёлкает и внутренний, утробный шепот велит ей: «сделай, сделай, сделай», а она и не знает, что именно. В груди разливается тянущее чувство, будто ей зарядили в самое солнечное сплетение. Большой палец с нажимом проводит по рубцу. У Яна опасно блестят глаза. Отросший ноготок подцепляет медицинскую скобу, будто пытается всковырнуть. С приоткрытых губ парня свистом срывается вздох. Эта слабая реакция вызывает у Лэйн странноватый, с явным оттенком садизма трепет, насыщает её, как изголодавшуюся. Ей хочется большего. Лэйн склоняется ниже, Ян все еще стоит едва ли не на коленях подле ее ног у весьма ироничной локации — рядом с церковью. Там, где на коленях молят бога, Ян стоит перед Лэйн. Она тянется к лицу парня, сжимая в пальцах его подбородок, а тот не противится, не отстраняется и не бежит. Нет больше Роткова, нет вечно подозревающей соседки, нет грубого генерала, раздражающего улыбчивого парня и холодного ангела. Зато есть Ян с головокружительной послушностью и покорностью верного пса. Лэйн его кусает, острие клыка смыкается прямиком на одной из скоб и тянет — несильно, но достаточно, чтобы заставить его зашипеть, чтобы почувствовать на языке солоноватый привкус чужой крови. — Чёрт тебя, Лэйн, — шепчет Ян. Лэйн сдвигается и теперь касается его губ, притворно нежно, притворно — откуда взяться нежности у ходячего трупа, неспособного на человеческие чувства. Лижет ему нижнюю губу, а сама отчего-то улыбается, широко, плотоядно. Ян поднимается с колен. У нее кружится голова, когда она вспоминает, насколько он выше. Неосознанно цепляется за широкое плечо, ее ладонь выглядит до несуразного мелкой по сравнению с ним. Теперь склоняется Ян. В нем не остается и тени послушности и покорности, напускной вежливости, стирается приветливая, фальшивая улыбка. Целует сам, а пятерней зарывается в копну вороньих волос, пропуская иссиня-черные прядки сквозь бледные длинные пальцы, сжимает в кулак и тянет вниз до сладкой боли, вынуждает Лэйн запрокинуть голову еще сильнее. Она чувствует его вторую руку у себя на шее: ткань шероховатого бинта щекотит ей горло и она глухо смеется прямо в его податливый, пытливый рот. Лэйн спиной прижимается к стене церкви, ей глубоко плевать на дождь — зонт валится из ее руки, звонко шлепается в лужу; глубоко плевать на то, что по ледяной стене бежит вода и мочит ей пальто. Плевать ей и на зияющий над их головами диск треснутой луны, светящей даже днём. Это не мир, а гребённая фальшивая пародия, Лэйн до неё больше нет никакого дела. Ныряет с головой в некий акт сублимации — невольно Ян утоляет её извечный голод до жестокости, насыщает, заглушает назойливый шепот в голове. Его губы теплые и мягкие, вопреки ледяным бледным рукам. Лэйн хочется чувствовать, хочется, почему-то, сделать ему больно. Её пальцы вцепляются ему в волосы, тянут на себя, сильно сжимая у корней, Ян мычит ей в губы, но не отстраняется, наоборот, становится напористей. Лэйн веселится — ей до дрожи нравится быть вжатой в церковную стену. Где-то внутри сейчас искомый ею послушник. Авдей? Андрей? Агапе? Плевать. Сейчас внутри активно беснуется трепет и взявшееся из ниоткуда влечение, Лэйн впервые за свою восставшую жизнь себя чувствует по-настоящему воскресшей, а не пустой оболочкой. Она абсолютно по-блядски закатывает глаза, отдаваясь в бездну мокрых холодных поцелуев, до сих пор чувствуя на языке металлический привкус его крови, отдающий для нее отчего-то невообразимой сладостью. На самой верхушке церкви протяжно звонит колокол и это лишь подливает бензина в разгоревшийся костёр двух целующихся почти незнакомцев. Слишком таинственных и непонятных, со своими демонами в башке. Она чувствует его пальцы в своих волосах, оглаживающих с ласковой аккуратностью, словно Лэйн хрустальная. Ян отстраняется также внезапно как и целуется, напоследок развязно лижет её припухшие губы и отдаляется, показывая абсолютно довольное лицо. — Ты сейчас вся промокнешь, — сообщает он самую очевиднейшую вещь из всего, что мог бы сказать. — Я уже. Во всех смыслах, — говорит ему в ответ Лэйн, чувствуя, как в сапогах начинает мерзко хлюпать натекшая вода. Ян смеется — рубец на его лице больше не двигается. Когда Лэйн возвращается в здание, то мельком замечает свое отражение. В черные волосы вплетена алая камелия.