Часть 1

      Маша не поняла, когда это произошло. Вся ее спокойная устойчивая жизнь полетела в тартарары, лежала у ног руинами, а ей оставалось смотреть на эти обломки и пытаться понять, куда двигаться дальше. Остаться в Петербурге? Вернуться в Москву? И, самое главное, кто она теперь: руководитель Питерского МВД или все замминистра, которая временно заняла не свою должность?       - Вы должны остаться с нами.       - Забавно, учитывая, что ты больше не полицейский, Гром.       Он действительно ходячее стихийное бедствие, и сейчас Мария чувствовала его влияние на себе. Нет, она не станет никому вторым Прокопенко, не будет толкать мотивационные речи, потому что не верит в них. Она верит в себя и в необходимость просто выполнять свою работу. Вот только впервые в жизни не понимает, какая работа – ее.       - Это не важно. Отдел был моим домом. Вы не можете их бросить сейчас.       - Моя работа здесь завершена, - она поднимается из кресла, обходит стол и встает напротив Грома. Исхудавшего, с каким-то странным огнем в глазах, но все такого же упрямого Грома. С языка хочет сорваться напоминание, скольким людям его упрямство стоило жизни, но Маша это не сделает. Это было бы слишком низко. – Я – не их начальник, я лишь исполняла обязанности до назначения кого-то другого, пока в городе была ЧС. Сейчас все в порядке, все восстановились…       - Не все, - режет, будто ножом, Игорь, и Архипова устало вздыхает. Единственное, что она знает наверняка – она чертовски устала от всего.       - Я знаю про ПТСР Дубина, - Маша удерживает себя от того, чтобы бросить взгляд в сторону окна, из которого прекрасно виден стол Димы. – Но здесь помочь может лишь врач и время.       - Вы спасли ему жизнь.       Архипова морщиться, вспоминая об этом. Самая тупая реанимация в ее жизни, удивительно, что она Дубина этими действиями не убила. Но зато теперь для всего отдела она – герой, разве что сам Дима будто стал еще больше ее избегать.       - Как и должна была.       - Поговорите с ним, вы ведь наверняка знаете, как это тяжело, - она хмурится, и Игорю хватает совести опустить взгляд, растеряв всю свою браваду. – Я ваше дело читал.       - У тебя первый уровень допуска? – он кивает, и Маша давит внутри гнев. Ее прошлое полно боли, от рождения и до совсем недавнего времени, и последнее, что ей нужно было – чтобы подчиненный об этом узнал. – Тогда ты должен понимать, что я не стану обсуждать это с подчиненным.       - Нет! – жарко возразил Гром, будто эта мысль ему и в голову не приходила. – Нет, что вы. Я не это имел ввиду. Просто дайте понять, что вы понимаете. Пожалуйста, ему действительно нужна помощь.       Причем тут она, Маша упорно не понимает, но спрашивать дальше смысла нет, Гром все равно ничего объяснять не будет. Но и соглашаться с этими разговорами по душам, тем более, с Дубиным, женщине не хочется, все это кажется ужасно неправильным и даже, в какой-то степени, аморальным. Она – его непосредственный начальник, довольно и того, в какую неловкую ситуацию они попали из-за искусственного дыхания. И того факта, что Дубин, на самом деле, ее поцеловал.       - Я не стану ничего обещать, - Гром хочет возразить, но Маша качает головой. – Закрыли тему. Лучше расскажи мне о деле, ради которого пришел.       Но все то время, что они говорили о деле, Архипова не могла перестать возвращаться мыслями к Диме. Она видела все, что с ним происходит и была практически уверена, что его мучают жесточайшие кошмары, от которых он просыпается в холодном поту посреди ночи и уже не может уснуть. У нее было также и понадобилось несколько лет, чтобы прийти в себя. Дубин же жил с этим всего месяц.       Гром ушел, оставляя ее с наводкой по новому делу, кипой бумаг и разболевшейся головой. А еще с мыслями о Дубине, бесконечными, полными какой-то абсурдной вины, тягучими, горчащими даже где-то на языке. Они крутились в голове беспрестанно, заставляя Машу раз за разом прокручивать события месячной давности и задаваться вопросом: как они до всего этого дошли?       Вечер приблизился удивительно быстро, а за ним стала подкрадываться и ночь. Сотрудники один за другим уходили и, когда Архипова, наконец, решила, что пора уезжать, кроме них с Димой никого не осталось. Маша отдает себе отчет в том, что раньше даже внимания на этот факт не обращала, а сейчас отчаянно хочется подойти к столу Дубина, выключить свет и пинками выгнать из-за стола. Вот только будет ли это помощью?       - Дмитрий, - она и сама удивляется тому, как мягко звучит голос, но еще больше ее удивляет взгляд Димы, так напоминавший побитую собаку. Словно ему даже в эту секунду – больно.       - Мария Андреевна, - он говорит почти шепотом. Так и замирают, глядя друг другу в глаза.       Дубин боится того, что чувствует, потому что понимает – невозможно. Но та секунду, которую он ее целовал, а в том, что он это делал сомнений нет, все никак не шла из памяти, как бы сильно ему не хотелось перестать думать об Архиповой. О ком угодно, только не о ней. Не о ее голубых глазах, нежном голосе, идеальной выправке, родинке на щеке, длинных пальцах, тонких ключицах, которые иногда выглядывают из-под рубашек, волосах, которые потрясающе лежать просто заколотыми на затылке. Вот обо всем этом он старался не думать, но у него ничего не получалось. А потом, ночью, приходили кошмары: он видел, как ее расстреливает дрон, как она закрывает его собой, как Гром убивает ее в припадке ярости. Раз за разом он видел эти картинки в своей голове и каждую ночь едва сдерживался, чтобы не набрать ей, не проверить, не удостовериться, что с ней все хорошо, что она жива.       - Идите домой, Дмитрий, уже почти ночь, - наваждение исчезает, оставляя Дубина в офисе, сидеть напротив генерал-лейтенанта. Он вскакивает, предполагая, как непривычно и неправильно это выглядит, но неожиданно оказывается с ней почти лицом к лицу. Лишь чуть дальше, чем месяц назад.       - Я лучше еще здесь посижу, - его голос тихий, но Дима не находит в себе силы отойти, ему этого катастрофически не хочется. Зато хочется протянуть руку и коснуться, хотя бы щеки. Делать он этого, конечно, не станет, права не имеет. – Работы много.       - Не ври мне, - вышло чуть резче, чем она собиралась, но Маша все же не отошла, встречаясь с ним взглядом. Все не так, все неправильно, но почему тогда так хочется протянуть руку и погладить по щеке? Ощутить вновь щетину под пальцами, заглянуть в глаза. – Я знаю, что такое ПТСР, Дима.       Она и сама не замечает, как переходит на «ты», но замечает Дима и думает, как иначе все воспринимается под покровом ночи. И, если рискнуть, последствий может не наступить.       - Гром рассказал? – хмыкнул Дима, Маша усмехнулась и пожала плечами, признавая этот факт. – Он слишком переживает за меня, хотя и не надо.       - Он – твой друг. Он не может за тебя не переживать. Тем более, ПТСР – штука сложная и противная, уж я то знаю. Она быстро не проходит, но проработать можно. Ты ходишь на сессии к психотерапевту?       - Раз в неделю. Но это не совсем ПТСР.       Разговор зашел куда-то не туда, но Маша не планировала его сворачивать. В конце концов, если Грому так надо, чтобы именно она поговорила с Дубиным, ей не сложно, она может это сделать. Вот только смысла в этом Архипова по-прежнему не видела.       - Что ты имеешь ввиду? – женщина подошла к столу и аккуратно присела на краешек, чуть склонила голову на бок, ожидая ответа. Дима же понятия не имел, что ей сказать. Врать он толком не умел, а вот сказать правду казалось абсурдом.       - Просто кошмары, это пройдет.       - Я же сказала, не ври мне. Когда это просто кошмары, глаза не прячут, а ты выглядишь так, будто тебе стыдно за собственное подсознание, - Маша была прирожденным сыщиком и всегда умела попасть точно в цель. Когда-то, еще при работе на земле, ей это часто помогало, подарило первые крупные звезды, но Архипова давно уже не работала следователем, хотя навыки не растеряла. – Ты пережил смерть, Дима, такое легко не забывается. Панических атак не бывает?       - А у вас были?       Он удивился, как вообще рискнул это спросить. Вопрос был очень личным, а они были друг другу никем, даже не общались толком, так, раз в неделю, когда он заносил ей отчет в кабинет, начальница интересовалась его самочувствием. Видимо, по привычке. Но Дима слышал, как она упомянула о том, что пережила подобное и видел, как порой, едва заметно, она вздрагивает всем телом от резких звуков, как порой сжимала ладони так, что белели костяшки. Наверное, не следи он за ней так, и не заметил бы ничего из этого, но он следил, смотрел осторожно, запоминал, чтобы потом нарисовать. Ночью, когда до рассвета еще несколько часов, он включал торшер, садился в кресло и рисовал. Ее лицо, руки, погоны на плечах и сами плечи, ключицы в форменной рубашке, держащие карандаш тонкие пальцы, и глаза. Ее удивительные глаза, которые, казалось, смотрели в самую душу.       Маша замерла, не понимая, как реагировать. Она не хотела говорить о собственных комарах, не хотела их вспоминать и упоминание об этом было равносильно сквозной ране, в которую лезут пальцами, проворачивая, чтобы было больнее. Вот и разговоры о прошлом вызывали лишь боль и страх, засевшие где-то глубоко, но будто всегда готовые поднять голову, чтобы причинить боль.       Архипова с этой болью жить привыкла, свыклась с нею, как с чем-то простым и понятным, с чем не имеет смысла спорить, можно лишь научиться существовать. Она и училась, понемногу, шаг за шагом, будто и не знала раньше, как это – ходить без боли. Но каждый раз простой вопрос будто возвращал ее в прошлое, от которого она всячески старалась убежать.       - Были. Вопреки мнению желтой прессы, я свои погоны заработала честно, а не просто переспав с кем-то, поэтому и у меня было темное дело, которое я предпочла бы забыть, - вот и сейчас по ее телу прошла легкая дрожь и на миг в глазах промелькнуло что-то непривычное, но это исчезло также быстро, как и появилось. Маша вновь взяла себя в руки. – Пойдемте домой, Дмитрий, мы оба устали.       - Когда вы уезжаете?       - Завтра вечером мой последний рабочий день. Пора вернуться к своей работе. Утром вас представят новому руководителю.       Дима знал, что когда-то это произойдет, понимал, что она уедет. Из Питера, из его жизни. Но почему-то это «когда-то» наступило слишком рано, он к этому готов не был. Маша видела, как Дубин замер неожиданно, потеряно даже, а потом вдруг решительно сократил между ними расстояние одним шагом, обхватил ее за шею и поцеловал.       Да, его губы были все такими же мягкими, каким она их запомнила. Но Дима углубил поцелуй, когда она его не оттолкнула, и дальше Маша не думала. Она чувствовала.       Все было странным, начиная от того, где они находились и заканчивая тем, кем именно они были. И все ж Маша ощущала себя легко, будто кто-то снял с ее плеч тяжелейший груз, оставляя ее свободной. Отчасти, именно поэтому она мягко вновь коснулась его щетины и улыбнулась в поцелуе, разрывая его.       Дима не отошел, не убрал своих рук, одну из которых положил на талию женщину, а большим пальцем второй слегка погладил мягкую кожу шеи. Маша ждала, не позволяя себе погрузиться в понимание совершенной ошибки. Завтра ее последний день, завтра она не будет его начальником, а он – ее подчиненным. Завтра они увидятся последний раз. А поцеловать его снова хотелось очень давно.       - Решил, раз у меня последний шанс, надо воспользоваться, - его голос стал ниже, и по телу женщины пробежали мурашки. Она была одна слишком долго, чтобы близость воспринималась иначе. Но здравый смысл услужливо напомнил, что они выбрали худшее место из возможных.       - Ты выбрал плохое место.       - Единственное доступное, - Дима понимал, что открывать душу – фиговая идея, но машины глаза не отвергали, они согревали, и он внезапно рискнул. – Мне снишься ты. Гром это знал, видимо, поэтому и сказал, что поговорить со мной нужно тебе.       - Я? Почему? Меня ведь даже не ранили, - Маша чуть подалась вперед, но не отвергая его, лишь удобнее устраиваясь в теплых объятиях. Дубин же мягко притянул ее голову и коснулся губами волос. Мягких, шелковистых, пахнущим чем-то цветочным и легким. Маша мягко обняла его, положив голову на грудь. Позволяя все.       - Я видел записи. Мне показали. Они шли на вас с Юлей, они могли вас убить. Тогда все и началось. Я вижу твою смерть каждую ночь. Иногда тебя убивают дроны, иногда Разумовский, иногда Гром или я сам. Но каждый кошмар заканчивается твоей смертью.       - И как ты с этим справляешься? – ее голос звучал глухо, пока ладони гладили пиджак, успокаивая, даря безопасность и комфорт.       - Рисую тебя, - он улыбнулся, представляя, как сегодня нарисует свой следующий рисунок, теперь совсем иной. Но Маша подняла голову, заглянула ему в глаза и улыбнулась.       - Покажешь?