«Японская легенда»

Поднимаясь на склон величественной горы Фудзиямы, она потянула свою белую руку к ноге и аккуратно сняла гэта , которые ужасно натирали ей пальцы, а надеты были по указу строгого отца, желающего соблюдать древние национальные традиции. Дальше она пошла нежными босыми ногами по жесткому горному серпантину, покрытому камнем и стеклом от бутылок отцовских друзей, вероятно опять напившихся саке . Впереди ее ждал темный, густой, напитанный темными легендами, неправдоподобными детскими страшилками, которые, вероятно, являются правдой, лес Аокигахара . Она уже начала чувствовать своими окровавленными пятками острые иглы растущей в лесу хвои. Жестокие шипы сосен впивались в ее белоснежную кожу, делая из «милых и красивый пяточек», по словам отца, мерзкие, похожие на кашу из крови и плоти ноги. «Однажды он пришел с гулянки пьяный и опять побитый. На этот раз, у него была разбита голова, и я тогда очень за него испугалась. Он подозвал меня к себе громким и злым голосом. Я поняла, что провинилась. Идя в его комнату, я быстро перебирала в голове все свои сегодняшние поступки, но так и не выявила проступок. Подойдя к старому пыльному креслу, на котором сидел отец, я ждала всего самого страшного. Вдруг, отец начала громко обзывать меня «шлюхой» за то, что сегодня до дома меня проводил дедушка Юки. После школы, я всегда искала кого-то из взрослых, так как меня постоянно встречали девочки-старшеклассницы и кидались камнями. Я объяснила все это отцу, но он сказал мне присесть рядом. Я выполнила просьбу и подсела к папе. Вдруг, он достал два леденца. Я была в недоумении, ведь он начал трогать их и его руки стали липкими и сладкими. Он трогал их все больше, а его горячие волосатые пальцы плавили сахарную конфету. Но затем он перешел лизать своим желтым, покрытым рубцами языком самую середину конфеты. Второй леденец он вертел в руках, но вертел с какой-то нечеловеческой дикостью. Мне было больно и жутко страшно. После этого момента я была полностью разрушена изнутри. Он отпустил меня в комнату...» И вот, она в лесу. Стоит одна, среди тысячи древнейших, искривленных и похожих друг на друга деревьев. И вряд-ли она выберется, так как зашла слишком далеко, ослушавшись отца. Ох, а как же она боялась его ослушаться, не послушать его указа, твердо вылетевшего из желтозубого рта с большим количеством желтоватой, болезненной слюны. Она аккуратно, со слезами на глазах, но при этом с раслабленным лицом, начала снимать самое дорогое кимоно, надетое на голое тело, из ее коллекции, подаренное отцом на четырнадцатилетие. Она долго плутала в одних трусах. Прогуливаясь по лесу, она села возле одной из сосен, облокотившись на жесткую ее кору. Попытавшись укрыться найденной рядом с деревом одеждой одного из самоубийц, у нее вышло прикрыть грязной, прогнившей, кишившей жуками кофтой лишь свои порезанные ноги. Она подумала вслух: «Если бы папа это увидел, то убил бы меня...» «Легким движением руки, отец снял упаковку с долголежащей в холодильнике колбасы. Полностью разогрев сковороду, которая была измазана в большом количестве сливочного масла, он подозвал меня на кухню. Я помню, что он просил посмотреть на то, как он мастерски владеет кулинарными навыками. Взяв в руки два яйца, он разбил каждое по очереди и выпустил в кипящую от масла сковороду. Придав яйцам небольшую корочку, буквально прожаря две минуты, он пустил на сковороду колбаску. Он долго-долго жарил свое блюдо, часто переворачивая и менял местами ингридиенты на сковороде. В конце-концов, порезанный ножом верх сосиски разорвался еще больше, и оттуда полился плавленный сыр. Как оказалось, колбаска была с сыром внутри. Я очень хорошо помню эту готовку. Помню, как после этого рыдала всю ночь...» Она была неряшливой и забывчивой, поэтому даже сейчас забыла приготовленную дома петлю из папиных рыболовных сетей, которую тот уже наверняка обнаружил и поднял на уши небольшой горный городок. «Найду здесь, здесь их много...» — произнесла она вслух и, взглянув на верх, увидела второй лес, состоящий уже не из хвойных, а из сгивших веревок. Подойдя к одному из деревьев, где веревка еще была более-менее живой, она встала на удачно расположившийся пенек, с которого доставала головой до петли. Просунув голову в жесткую веревку, которая от одного только прикосновения с настолько нежной кожей сразу же натерла ее, она готовилась прыгнуть с пня. Она громко и надрывно рыдала. Горькие слезы были противны по вкусу. Она чувствовала себя сейчас полностью опустошенной и не могла понять причину своих слез, ведь давно хотело того, к чему пришла на данный момент. Пройдя настолько сложную жизнь, она чувствовала вину за то, что бросает мерзкого и противного отца, которого каждый день избивают его вонючие и жирные дружки, вину за то, что не поборолась за эту жизнь, не вырвалась из объятий страха, горечи и жестокости. Но сейчас, на грани неизбежного, она наконец-то почувствовала умиротворение. Вдруг, она услышала голос. Женский тонкий голос, который нежно пропевал ее имя и внезапно... «Баю-бай, засыпай, У спящей детки такое милое личико, А у не спящей и плачущей, Баю-бай, такое противное. Баюшки-баю, баюшки-баю...» «Мама..?». Слезы собрались в огромный ком и застряли в горле. «Прости меня, мама... Прости, папа...». Она спрыгнула с пня. Она умерла. Нет... Она обрела свободу, к которой стремились все годы своей очень короткой жизни. Ее тело нашли. Отец буквально сошел с ума и умер от горя через несколько лет. Она пополнила своим образом легенды небольшого японского городка рядом с лесом Аокигахара.