Часть 15

Вскоре мы с любимой стали коллегами. Получилось совместить графики, в том числе, обедов и перерывов, которые мы проводили в объятиях-тисканиях друг-друга... ...всё ещё непривычное отсутствие загонов, свобода от оков эгоистичного мещанства опьяняла с каждым поцелуем моей крошки. Ощущение бытия любимым меня окрыляло, я всё это время до встречи с Ханако, видел себя подзаборным вечно голодным псом, вонючим и злобным, а теперь впервые окутываюсь в спасительное одеяние верности, целомудрия, взаимности. Я вспоминал, не иначе как с улыбкой, это страшное время, это лютование лихое, отмороженность до обесчеловечивания, которой даже козырял и взращивал, холил-лелеял: бордели, "поматросить и бросить", в самый крайний момент, когда уже терять совершенно точно станет нечего - насиловать и убивать как можно больше, а при задержании сделать всё, чтобы погибнуть. Раз уж бытие, конечно же вращающееся вокруг такого белого-пушистого сверхчеловека меня, не соизволит заплатить свои проценты за недоданного мне счастья личной жизни, возьму это сам. ...и вот когда я дал бой, оторвал с хрипом боли и унижения, это позорное мировосприятие, совершенно ничего не ожидая взамен... ...будучи счастлив просто один-одинёшенек прожить, да хотя бы как Бенни Хилл, который как говорят, на людях весельчак, а наедине самый депрессующий алкоголик которого только знал мир. И вот, когда отступила паничка, меня ошеломило аки удар кастетом, просто потрясло это звенящее медью, отупевшее зверзкое похотливое желание. Сколько я боролся с ним, сколько смывал антисептиком совести, восприятие девушки как личности, отказа от мщения только кто в мои лапы попадёт, ведь моё горе - продукт общественного, материального, а пролетарка-подруга уж точно не виновна в моей засушливой пустоши. Более того, я только послужу сатане, в угоду буржуазии вбивая кол, разделяя собратьев по классу на "братушек" (таких же, несчастных в любви) и охуевших зажравшихся тварей - таких же пролетариев, кто может даже больше меня делу свободы послужил, а однако-ж счастливее моего в личной жизни. Я совсем не ждал ничего в ответ, приучил сквозь такую муку, себя самого, не дожидаясь унизительного поджопника от судьбы, самокритикой очищать собственную душу, а как легко стало, даже тогда, без Ханако! И как счастливо теперь! Где я? Кто я? Что я? Поверить бы не мог самому себе пару лет назад... ...теперь мои губы ласково касаются обгорелой кожи, не менее моей, Крупской. Верной как пёс, непорочной и любящей единомышленницы. Вечерами, после домоседной смены, я выводил мою крошку на прогулку. Тут резало осознание: для меня Ханако стала совсем-совсем красавицей, но вот остальной мир... Словом, шарахались от неё прохожие. Больнее всего пришлось когда мы присели на лавочку у детской площадки. Любимая очень радовалась, улыбалась, наблюдая за детьми и я с облегчением вспомнил, что хотя риски осложнений выше, чем у "обычной" роженицы, всё-таки мы с Ханако вполне себе можем завести ребёнка... Полёт мыслей прервал инцидент - кто-то из детей, совсем олдфажно, запустил было летающего змея, а тот приземлился прямо рядом с Ханако. И вот, моя крошка, сияя от счастья, берёт его в руки и протягивает было какому-то мальчугану, а тот, карапуз, берёт, поднимает взор и ужасаясь, кричит, ревя убегая к мамаше. Та быстро оказывается рядом и берёт сына на руки, с животным упрёком тупого инстинкта прекрасного чувства материнства, бурчит: -Могу я вас попросить детей не пугать?! Я завожусь и только сбивается дыхалка от толкания Ханако, которая повернулась ко мне лицом, а затем поняв, что это не поможет, убежала прочь. Тяжело дышав и стиснув зубы, я бегу за моей ревущей крошкой. Объятия. Эхо детского рёва. Прохладный ветер пасмурного осеннего вечера. И... ...тихий девчачий голосочек: -Вы потеряли... - тихо говорит какая-то светловолосая голубоглазая крошка лет пяти и протягивает Ханако её кепочку. Я улыбаюсь и, полный надежды, сильнее приглаживая спинку любимой, говорю: -Зайка, это тебя... Ханако, утирая слёзы, вздрагивая плечиками поворачивается робко, а затем, видя спокойно-любопытный взор маленькой девочки с косичками, бережно берёт кепку в руки. Ребёнок совсем не боится, а только порывшись в кармане штанишек, протягивает не пойми откуда взявшийся в золотую осень, клевер. -Вот, возьмите пожалуйста. Вам наверно очень-очень больно! Я как-то обожгла пальчик, мама мне приложила, я так ревела, было очень больно, а вам наверно... - блондинка обернулась на окрик: -СЛАВЯНАААААААА! -Ой, мне пора, мама зовёт! Выздоравливайте пожалуйста! - бросает девочка и было бежит обратно, но тут юркает в кусты, из которых выныривает с щенком-дворняжкой, буквально всовывает его в ручки Ханако, говоря: -Чуть не забыла! Вы добрые, вам можно доверить! Мама не разрешает! - убегает окончательно Я смотрю на свою сияющую вновь, Ханако и, жадно поцеловав, крепко прижимаю к себе, не находя слов в этот пасмурный осенний вечер... Мы только целуемся, а наши руки гладят бело-коричневого пёсика, с пятнышком тёмного окраса возле правого глазика...