Часть 18

Свадебку мы сыграли скромно: пара сердобольных тёток из больницы, небольшая местная церквушка - обвенчались, потом посидели в кафешке, погуляли в парке, да и всё, собственно говоря, перешли к первой брачной бесонной ночи. В полудрёме утра, я бережно тискал свою любимую, с которой мы прижались нагими телами друг к другу и счастливо улыбались. В моей памяти навсегда остался этот святой день: блеск солнца с голубого безоблачного неба в окнах храма, щекотящий самую душу, плотный сладковатый аромат благовоний и звон кадил. Молитвенные распевы, каждое слово которых находит отклик и прослеживается в самом сердце. Моя крошка, рядышком, сияющая от счастья в своём белоснежном платье, в котором я её подхватываю на руки, только венчание завершается. Обручальные кольца, на которые я не пожалел накоплений. Сочные тёмно-зелёные островки хвойных деревьев в горящем золотой осенью, красно-золотом лесу бабьего лета. Звонкий и лёгкий смех Ханако. Прохожие, окружающие, весь мир, на мнение которого нам наплевать. Скамейка, на которой мы не перестаём лобызаться. Модненький, заботливо пошитый на пёсика, этакий "фрак" от одной из знакомых, уже на пенсии, сотрудниц больницы, где фактически жила Ханако. Кафе, куда можно с собаками. Поздравления и скромные подарки, от которых мы оба отнекиваемся, но нам их фактически всучивают. Не было в этом сакральном, оставшемся со времён Рая, наследия - бракосочетания, ни пьяных драк, ни отвратительно лицемерных корыстных продаж кусков свадебного торта, ни ржача-гогота, ни натянутой атмосферы между некоторыми родственниками, не было и конфликтов словесных, не было отвратительных по обе стороны, жениха-невесты, мерзотнейших сплетен жёлтой прессы сарафанного радио. Не было каких-то чревоугоднических явств, но токмо лишь чего, торт и горячее, немного шампанского. Обрёл, срубил словно самостоятельно, построил себе, возвёл махонькую свою часовенку, келью из себя и Ханако, в этом смрадном аду реальности, появился пятачок Оазиса, где осеняет нас прохлада Царствия Небесного в неге святого и подкрепляющего позитивом, безгрешного супружеского ложа. Моногамия, верность - всё это словно освежающая благодать, капелька всего лишь, отражение отражения того, что ждёт в Граде Золотом, когда апостольское служение наше закончится и "скорби земныя забвению предадим". Мы стали одним целым с моей дорогой любимой Ханако, роднее и ближе которой для меня никого нет, не было, не будет, ныне и присно и во веки веков, аминь! По утру я готовил моей крошке завтрак - блинчики со сгущёнкой, кружечку кофе. Терпеливо дождался пока моя девочка проснётся и отдам ей должное - она почти что такая же жаворонок стала. Едва одетые, сокрытые от яркого солнца уходящего тепла бабьего лета, мы аккуратно завтракали, пожирая друг-друга счастливыми глазами, смеясь и улыбаясь, соприкасаясь и трясь босыми ногами под столом, а после приёма пищи и под одним одеялом, да уже не только ногами. Зарываясь в гипнотически приятный аромат волос Ханако, я часто стал жмуриться, словно ощущая как можно полнее, вдыхая, собирая по всей душе, бесконечную любовь к своей жене, желая возложить руки, приложиться губами и исцелить её кожу, вылечить. Так хотелось - ведь моя зайка этого очевидно заслуживает! Но - увы, думал я, смиряясь. Однако мази и кремы спустя пару месяцев, уже в Рождество, внезапно дали свои плоды: кожа если раньше была чёрная, очевидно облезлая и обгоревшая, сейчас стала светло-серой и порою казалось, что просто пегментация. Это было маленькое чудо и Ханако, радостная, после двух слоев: мази и крема, бывало покрывала своё личико тоналкой и мы внезапно совершенно для нас обоих, выглядели вполне обычной парой - если не вглядываться специально, то мордашку Ханако едва можно было отличить от, ну, скажем, неравномерно загорелой особы. Это уже было лучше той облезлости - хотя бы дети больше не пугались...