Часть 117

Спасибо, что читаете мою историю и проживаете её вместе со мной. Для меня это много значит — делиться тем, что рождается внутри, и знать, что где-то это находит отклик. Если вам близка моя атмосфера, мои строки и мой мир, я буду рада видеть вас в своём творческом пространстве.  👉  https://t.me/Lines_of_my_soul Либо по названию «Строки моей души🕊️» Три месяца после свадьбы пролетели так тихо и правильно, что порой казалось — сама Вселенная решила наконец-то дать им передышку. Майя ходила по квартире, гладя округлившийся живот, мягкая, сияющая и уставшая по-хорошему. Джош дотронулся бы до её живота даже во сне, так сильно он привык проверять, что всё в порядке. А она ловила себя на мысли, что вот это, простое и спокойное, всегда было её настоящей мечтой. Не драматические ночи, не слёзы и спасения — а обычное утро, где Джош спит рядом, уткнувшись носом в её плечо, а она смеётся, потому что ребёнок внутри толкается, будто хочет его разбудить. Джош, хоть и всё тот же упрямец с вечной склонностью тащить на себе мир, наконец выдохнул. Деньги, те самые — грязные, порочные, пропитанные шантажом и страхом — вернулись неожиданно быстро, спустя полтора месяца после свадьбы. Он отдал их директору без лишних слов, как положено человеку, который держит слово. Просто поставил точку. И точка эта оказалась такой громкой, что его вернули не только на прежнее место начальника аналитического отдела, но и подвинули чуть выше, к следующей ступени. С новыми задачами. Директор сказал шутливо: «У нас без тебя цифры хуже слушаются».  Джош улыбнулся, но в глубине души кипел гордый, тихий огонь. Он не хвастался. Но Майя видела, как у него в глазах загорается что-то яркое, уверенное, когда он говорит о работе. Дома они жили будто в медленной песне. Перекрасили стены в спальне, в тот самый оттенок, который Майя выбирала три недели, щурясь и споря сама с собой. Повесили мягкие шторы, которые Джош сначала называл «пылесборниками», но потом ловил себя на том, что трогает их пальцами, проходя мимо. Купили кресло-качалку, она смеялась, что это для малыша, а он бурчал, что для него — «старика, которому иногда надо сесть». Но оба знали, что это был маленький ритуал: он качал её там по вечерам, поглаживая живот и рассказывая сыну истории. Жизнь будто наладилась. Не идеально — просто правильно. Без драм. Без чужих рук и чужих голосов. Только их двое — ну ладно, трое — и тёплый свет из окна, который падал на новую, ещё пахнущую краской стену. И впервые за долгое-долгое время Майя думала о будущем не как о минном поле, а как о дороге. Дороге, по которой они идут вместе, держась за руки. Майя проснулась первой — не от тревоги, не от кошмара, а от странного, почти смешного желания, которое накрыло её с головы до ног. Она тихонько повернулась к Джошу. Он лежал на боку, лицом к ней, волосы чуть растрёпаны, дыхание глубокое, спокойное. Тот самый редкий покой, который он позволял себе только рядом с ней. Она просунула ладонь под его футболку, коснулась ребра — осторожно, чтобы не задеть сломанное, давно сросшееся, но всё ещё чувствительное место. — Джош… — едва слышно. Он не проснулся. Только чуть нахмурился, продолжая спать. Она попыталась снова, мягче, ближе к его уху: — Джош… Теперь он вздохнул, как человек, который был готов умереть за лишние десять минут сна, но всё равно открыл глаза. — Ммм… да? — его голос был хриплым, тёплым, почти домашним. Он сфокусировался на её лице. — Что, малышка? — Мне… — она замялась. — Мне нужно нечто очень странное. Он моргнул. Потом ещё раз. Сонно, глупо, но так нежно, что ей самой захотелось улыбнуться. — Майя, ты беременна. Всё, что ты скажешь, законно. Даже если это будет… — он на секунду задумался — …креветки, окунутые в нутеллу. Она тихо хмыкнула. — Почти. — «Почти» пугает ещё больше, — пробормотал он, но уже сел, хоть и еле-еле. Она положила руку ему на плечо. — Мне нужны… — она вздохнула — …яблочные чипсы. Но не те, которые мы покупали раньше. Нужны другие. Те, которые в круглой банке с зелёной крышкой. И… — она виновато сморщилась — …жевательные мармеладки в форме колечек. Кислые. Очень кислые. Он закрыл глаза. — Майя, — выдохнул он. — Кислые мармеладки, пять утра… — Я знаю, — шепнула она. — Но я… ну… хочу. Очень. Сейчас. Было видно, как он борется — не с ней, а с миром, в котором круглосуточные магазины существуют только потому, что беременность не спрашивает времени суток. Он провёл ладонью по её щеке — нежно, без слов. — Ладно, любимая, — тихо сказал он. — Одевайся теплее, если встанешь к окну. Я за пять минут. Если не застряну в очереди из таких же отчаянных будущих отцов. Он медленно выбрался из постели, зябко поёжился, нашёл джинсы в темноте, натянул толстовку, подхватил ключи. На пороге остановился, вернувшись к ней взглядом. — Хочешь честно? — Да. — Я бы поехал и за жареной резиной, если бы ты попросила. Сказал — и исчез за дверью, прикрыв её осторожно, будто в квартире спал ещё кто-то, кого нельзя будить. Майя осталась лежать пару минут, прижала руку к животу. Ребёнок тихонько толкнулся — будто сказал: «Да вот он, наш папа». Через пятнадцать минут дверь тихо щёлкнула. Джош вошёл, взъерошенный, запыхавшийся, с пакетом, как герой ночного квеста. — Я победил, — сообщил он торжественно. — И, кажется, устрашающе посмотрел на студента у полки с мармеладками. Он их отдал добровольно. Он протянул ей пакет. Она открыла, вдохнула запах кислых кругляшек и яблочных чипсов, и глаза её засветились так, что Джош улыбнулся автоматически, как будто свет проходил через неё и освещал его. — Спасибо, — тихо сказала она. — Всегда, — отозвался он и лёг рядом, положив голову ей на грудь, чуть ниже плеча. — Ешь. А потом — ко врачу. Она улыбнулась, обняла его за шею, и звонко чмокнула в макушку. Пакет с мармеладками оказался быстрым пропуском в хорошее настроение. Майя, наевшись кислых кругляшек с тем восторгом, который бывает только у беременных и у детей на ярмарке, почувствовала прилив энергии. Джош, наоборот, рухнул обратно в кровать, едва коснулся подушки. Он успел только пробормотать: — Если ребёнок родится в пять утра, знай — это твоя вина… И отключился. Майя улыбнулась, поправила на нём одеяло и пошла на кухню. Одевшись в его огромную футболку, она включила тихую музыку и начала готовить ему завтрак — его любимый: омлет с сыром, бекон, тосты, и кофе, который он любит чуть крепче, чем большинство людей считают разумным. Она двигалась вокруг кухни мягко, с тем новым, спокойным счастьем, которое пришло в её жизнь недавно. Живот округлился, чуть выпирая под тканью его футболки, как маленькая планета, которую она носит для них двоих. Когда всё было готово, она разложила еду по тарелкам, поставила всё на стол, поправила салфетки — и оглянулась на результат. Красиво. Домашне. Правильно. И она, стоящая посреди кухни — растрёпанные волосы в пучке, выбившиеся пряди, тёплый свет лампы на её щеках — выглядела как самое настоящее утро семьи. В этот момент в коридоре послышались шаги. Тихие, сонные. Джош появился в дверном проёме — растрёпанный, босой, в той же футболке, что успел скинуть на себя ночью. Он моргнул, сфокусировал взгляд… и застыл. И первое, что он сделал, — пошёл сразу к ней. Обнял за талию обеими руками, осторожно, как будто боялся надавить. Прижал к себе, вдохнул её запах — тёплый, домашний — и поцеловал её в шею. Медленно, мягко, с той нежностью, которую он позволял себе только утром. — Ты что, богиня кухни? — пробормотал он ей в кожу. — Или просто решила убить меня добротой? Она засмеялась, положив руки на его щёки. — Я просто… хотела, чтобы ты нормально поел. Ты вечно бегаешь, забываешь, что еда существует. — А ты — забыла, что я хочу целовать тебя прежде, чем кофе, — ответил он и развернул её к себе. Он поцеловал её — не торопясь, как человек, который всё утро мечтал именно об этом, а не о мармеладках. Майя отозвалась так же мягко, и он улыбнулся в поцелуй. — Пахнешь… — он чуть отстранился, взгляд у него стал тёплым и хитрым — …кислыми мармеладками. — А ты пахнешь сном, — парировала она, — но всё равно приятный. Он провёл пальцем по её щеке, задержавшись у виска. — Ты видела себя? — спросил он тихо. — В смысле? — она нахмурилась. Он обвёл взглядом её силуэт — футболка, живот, выбившиеся пряди — и сказал: — Ты — чистый рассвет. Хочется просыпаться в одном доме, только чтобы видеть вот это. Она скривилась, будто не верит. Он усмехнулся, потому что знал, что она так делает — будто нужно обязательно отшутиться, чтобы не показать, как глубоко слова попадают прямо в сердце. — Не начинай, — сказала она, — ты сначала ешь. Потом говори красивые вещи. — Мне красивые вещи важнее еды, — улыбнулся он и снова притянул её ближе, но она ткнула пальцем ему в грудь: — Завтрак. — Ладно, — сдался он, — только потому что ты готовила. Он сел, но перед тем, как начать есть, потянулся рукой к ней, притянул за талию поближе, поцеловал в живот. — Доброе утро, сын, — тихо сказал он. — Мама сегодня явно в ударе. Малыш толкнулся в ответ так резко, что Майя ахнула. Джош поднял на неё глаза — и в них было всё: любовь, восхищение, лёгкий страх, и то самое спокойное счастье, которое он так давно не позволял себе чувствовать. Он приложил ладонь к её животу. — Вот, — сказал он. — Он уже за меня. Знал, что я проснусь — и передал привет. Она обняла его голову, прижав его лоб к себе. — Врач ждёт через пару часов, — напомнила она. Он кивнул, всё ещё держа руку там, где только что шевельнулся их сын. — Тогда кушаем. А потом едем смотреть на нашего чемпиона. Завтрак прошёл в той редкой тишине, когда слова не нужны — когда два человека живут в одном ритме, в одном дыхании. Майя стояла у раковины, мыла тарелки, покачиваясь в такт слабым толчкам сына. Джош, дожёвывая тост, будто украдкой смотрел на неё — но на самом деле совершенно открыто, не стесняясь собственных мыслей. Он любил смотреть, как она двигается. Как чуть хмурит лоб, когда что-то уронила. Как морщит нос, если кран брызнул холодной водой. Как улыбается сама себе — мягко, почти неуловимо. Когда она выключила воду и потянулась вытереть руки, он подошёл, обнял её сзади, положив ладони на живот. — Мы опаздываем? — спросил он, наклонив голову к её плечу. — Нет, — отозвалась она, — но если ты ещё минуту меня так будешь держать, мы точно опоздаем. Он ухмыльнулся, лениво, чуть хищно — и поцеловал её в шею. — Ладно, ладно. Пойду оденусь. А то врач решит, что я сплю на пороге её кабинета. Он отстранился, но медленно, как будто ждал, что она сама не отпустит. Майя не удержалась и чуть коснулась пальцами его руки — «иди, но я знаю, что ты бы остался». Он поймал этот жест краем взгляда и улыбнулся так, будто она его обманула чем-то очень приятным. Через пятнадцать минут они были в прихожей. Майя натягивала куртку, морщась — молния всё реже хотела сходиться. — Давай я, — сказал Джош и подошёл ближе. Он аккуратно взял молнию, приподнял её рамку, пытаясь застегнуть. Майя фыркнула: — Не трудись. Я уже сдалась. — Я не сдаюсь, — буркнул он, прищурившись на кусочек металла, словно тот был личным врагом. Он попробовал раз, другой — и, когда молния сдалась и пошла вверх, Джош поднял глаза и выдал победную ухмылку: — Видишь? Даже молнии слушаются меня. — Будешь рассказывать сыну, какой ты герой, — поддела она, — победил крошечный механизм. — Не крошечный. Упрямый. Как его мама. Она поджала губы, будто собираясь возразить, но вместо этого хмыкнула и поцеловала его в щёку. Быстро, но тепло. Пока Джош заводил двигатель, Майя устраивалась в кресле, откидывая спинку — ребёнок, видимо, решил устроить карате-тренировку. — Ох, тише, чемпион… — пробормотала она, кладя ладонь на выступающий живот. Джош бросил взгляд, нахмурился — но не тревожно, а скорее сосредоточенно, как будто мог увидеть, что там внутри творится. — Он опять брыкается? — Ага. Пыхтит там, будто ему тесно. Джош протянул руку, положил сверху на её ладонь. Малыш тут же толкнул — резво, чётко, будто поздоровался. Джош выдохнул — и в этом выдохе было что-то удивительно трепетное. Невыученное. Настоящее. — Слушай… — сказал он тихо, — я каждый раз думаю: а кем он будет? Вот прямо… каким? Майя повернулась к нему, приподняв бровь. — В смысле? Он пожал плечами, выруливая на дорогу. — Ну знаешь. Он будет спокойным? Или будет как я в детстве — с синяками на коленях, лезть туда, куда нельзя? Или он будет похож на тебя — серьёзный до смешного, пока не рассмеётся? Она усмехнулась, тёпло. — Он будет собой. — Надеюсь, это лучше, чем мной, — пробормотал Джош, чуть нахмурившись, но глаза его оставались мягкими. — А я надеюсь, — сказала Майя, не торопясь, — что он возьмёт твою смелость. И твоё упрямство. И твоё умение любить так, что это чувствуется даже на расстоянии. Он бросил на неё быстрый взгляд — и на секунду будто потерял дыхание. — Майя… Но она не дала ему договорить — малыш снова толкнул, и она охнула. Джош мгновенно прижал ладонь: — Эй, малый. Потише, ладно? Мы всего лишь едем к врачу, не на войну. — А ему всё равно, — рассмеялась она. — Он уже лидер. Джош фыркнул. — Это моя школа. Она протянула руку, нашла его пальцы на коробке передач, сплела их со своими. — Это наша школа. Он сжал её руку — крепко, почти бережнее, чем обычно — и машина поехала дальше. Коридор клиники встретил их тишиной и запахом антисептика. Майя поёжилась — не от холода, скорее от того, что больницы всегда напоминали ей о слишком многом. Джош заметил, как она немного втянула плечи, и положил руку ей на спину — не спрашивая, не напрашиваясь, просто рядом. — Мы тут на двадцать минут, — тихо сказал он. — Потом я отвезу тебя куда скажешь. Хоть за мороженым, хоть домой. — За мороженым, — ответила она без паузы — Теперь у меня тяга на всё холодное. — Вот и отлично, — он слегка коснулся её локтя, — замороженные желания — самые безопасные. Она фыркнула, но в глазах уже было меньше тревоги. Их вызвали в кабинет. Врач — женщина лет сорока с внимательным взглядом — встретила их лёгкой профессиональной улыбкой. — Майя, доброе утро. Джошуа, здравствуйте. Как себя чувствуем? — Она отлично, — ответил Джош, прежде чем Майя открыла рот. — Я сама скажу! — шутливо возмутилась она, но взгляд у неё был мягкий. Врач указала на кресло. — Ложитесь, посмотрим, как у нас малыш. Пока Майя устраивалась, задирая футболку и чуть морщась, когда холодный гель коснулся кожи, Джош стоял рядом. Казалось, он весь собран в одну точку — его глаза были прикованы к экрану, руки в карманах, плечи напряжены почти незаметно. Пробежало первое изображение — тёмно-серые, почти водяные очертания ребёнка. Майя выдохнула с облегчением — каждый раз было страшно, но этот момент всегда смягчал её. А вот Джош… Он будто задержал дыхание. Врач водила датчиком, всматриваясь: — Сердцебиение хорошее… рост соответствует сроку… положение стабильное… — она говорила ровно, спокойно, но Майя чувствовала, как её собственные мышцы медленно расслабляются. Потом врач чуть замолчала, нахмурила лоб — едва заметно, но достаточно, чтобы Джош напрягся так, что Майя услышала, как он втянул воздух сквозь зубы. — Что? — спросил он резко, почти грубо, но страх сделал голос хриплым. Врач подняла на них взгляд: — Ничего критического. Просто лёгкий повышенный тонус матки. Такое часто бывает на этих сроках. Майя сразу напряглась снова. — Но… это опасно? — Для малыша — нет, — спокойно ответила врач. — Но это сигнал, что вам, Майя, нужно быть осторожнее: меньше нагрузок, больше отдыха. Больше пить. И избегать стрессов. Джош хмыкнул так, будто слово «стресс» личное оскорбление. — А если не избегать? — спросил он. Майя бросила на него предупреждающий взгляд, но он стоял, опершись на стол, чуть наклонившись вперёд, в его позе была чистая, жёсткая тревога. Врач ответила спокойно: — Тогда возможны преждевременные сокращения. Пока всё в пределах нормы. Но мы должны быть внимательнее. Майя тихо выдохнула, проводя рукой по животу. Малыш будто чувствовал настроение — чуть толкнулся, но мягко. Джош смотрел на экран, и по тому, как у него побелели костяшки пальцев на кулаках, было видно — он уже придумывал десяток способов оградить Майю от всего мира. Врач закончила, вытерла гель, помогла Майе сесть. — Наблюдаемся. Через две недели — снова ко мне. И если почувствуете сильное напряжение в животе или боль — сразу звоните. Майя кивнула. Джош тоже кивнул, но куда резче. Когда они вышли из кабинета, он шёл рядом слишком тихо. Даже слишком ровно. Это было знакомо — так он держал себя, когда боится чего-то, что не может контролировать. Она остановилась в коридоре, положила ему руку на грудь. — Эй. Он поднял на неё взгляд. — Ты нормально? — спросила она. Он пожал плечами, но это был тот жест, что не означал «всё хорошо», а означал «я не знаю, как сказать, что мне страшно». — Малыш в порядке, — сказала она мягко. — Всё хорошо. — Пока, — буркнул он. — И я хочу, чтобы так и оставалось. Она улыбнулась чуть упрямо. — И останется. Он нахмурился, но в этой хмурости была забота, не злость. — Просто… поехали домой, ладно? — попросил он. Голос чуть низкий, будто сорванный эмоцией, которую он нести не привык. Она кивнула. И они пошли к выходу, он чуть впереди — но всё время оборачиваясь, чтобы убедиться, что она идёт рядом. Дверь квартиры захлопнулась за ними мягко, и Майя почти сразу почувствовала облегчение — как будто стены родного дома умели обнимать. Джош тоже расслабился, но только на секунду. Он снял куртку, бросил ключи на тумбу — резче, чем хотел, — и прошёл пару шагов по коридору, будто пытаясь выдохнуть тревогу. Майя наблюдала за ним, и взгляд у неё стал чуть задумчивее. — Джош… — начала она тихо. Он остановился, но не обернулся. Плечи широкие, напряжённые. Майя подошла ближе, медленно, будто не хотела спугнуть. Чуть коснулась пальцами его локтя, едва уловимо, как бы предлагая ему остановиться. Он повернулся — медленно, как человек, который не уверен, хочет ли говорить или молчать. Она встала перед ним, мягко положила обе ладони на его грудь, поднимая глаза — тёплые, внимательные, почти шепчущие. — Ну же, — сказала она. — Дыши. Джош усмехнулся — коротко, нервно. — Я дышу. — Ты сейчас как будто пытаешься вдохнуть весь мир разом. Он провёл рукой по её волосам, убирая прядь за ухо — привычно, деликатно. — Я просто… не люблю, когда что-то касается вас двоих. Любые «риски» звучат для меня как... минное поле. Она улыбнулась, прижимаясь макушкой к его подбородку. — Мы справимся. Он хотел что-то ответить, но в этот момент раздался стук в дверь. Быстрый, деловой. Джош чуть растерянно моргнул. — Ты кого-то ждёшь? — спросила Майя. — Нет. — Может, соседи? — Если соседи пришли в этот момент, я покусаю их. Он открыл дверь — и на пороге стояла огромная коробка. Прямоугольная, почти человеческого роста. Джош остановился, моргнул, затем шагнул вперёд и подтянул коробку внутрь. — Что это? — удивлённо спросила Майя. Он наклонился, прочитал наклейку — и глаза у него чуть расширились. — Кроватка. Она подняла брови. — Нам её обещали через неделю. — Наверное, решили пересобрать вселенную, чтоб я сегодня позлился, — пробормотал он, пытаясь поднять коробку, а потом добавил, — через неделю я бы психовал меньше. Или нет, точно так же. Майя рассмеялась. Негромко, но искренне — тот смех, от которого у Джоша внутри всегда мягко опускается сердце. — Давай я помогу, — предложила она. — Нет. Даже не думай. Ты сядешь на диван. Ты — смотришь. Я — делаю. Он уже тянул коробку в гостиную, упрямо выгнув спину, будто хотел доказать этой мебели, кто тут доминирует. Майя прошла за ним, опираясь рукой о спинку дивана. — Ты очень уверен, что сможешь собрать это сам? — спросила она, хитро прищурившись. — Майя, пожалуйста. Это — мебель. У меня IQ выше, чем у доски. — Уверен? Доски бывают умнее. Он остановился, обернулся, медленно, угрожающе приподняв бровь: — Ты сейчас серьёзно сравнила меня с деревяшкой? — Ну… ты обаятельнее. — Спасибо. Огромное спасибо за поддержку. Она прыснула от смеха. Джош распечатал коробку — и на пол вывалился хаос. Плянк. Сотня деталей. Пакетик с винтами, похожий на шуршащий кошмар. Инструкция толщиной с Библию. Джош медленно поднял инструкцию двумя пальцами, будто держал труп. — О, нет. Нет-нет-нет. Это точно не для людей. Это какой-то экзамен на отцовство. — О, смотри, — Майя кивнула на разворот. — Тебе нужна отвертка. — Конечно. Конечно нужна. Потому что почему бы и не усложнить мою жизнь ещё больше? Он сел на пол, попытался разложить детали. Попытался составить план. Попытался не материться. Сложил две доски — они не совпали. Поменял — хуже. Попробовал винт — не тот размер. Через десять минут он уже ругался на датского конструктора, на размеры, на гравитацию и на того, кто вообще придумал младенцев. Майя сидела на диване, прижав ладонь к губам, чтобы не рассмеяться вслух. — Ты смеёшься? — спросил он, резко оборачиваясь, но глаза у него были озорные. — Я пытаюсь не смеяться, — ответила она честно. Он вздохнул и уткнулся в инструкцию так, будто хотел её сжечь взглядом. Через пару минут, когда очередная деталь отказалась подчиняться, Майя заметила, как у него чуть дрогнули пальцы. Напряжение. Тревога. Тень того, что было у врача. Она поднялась, подошла к нему, медленно опустилась рядом на колени — хоть ему и не понравится, что она присела на пол. — Джош… — тихо сказала она, осторожно касаясь его плеча. Он поднял голову. И она сразу увидела — не злость. Не раздражение. Страх. Привычная маска просто треснула. — милый, это просто кроватка. Он хмыкнул — нервно, сухо. — Это не просто кроватка. Это то, где он будет спать. И я… я хочу сделать всё правильно. Я хочу… — он запнулся, зубы сжались, — чтоб вы оба были в безопасности. Я не хочу рисков. Не хочу ошибок. Ни одной. Майя тихо накрыла его руку своей. — Слушай меня, — сказала она мягко, но уверенно. — Ты не обязан уметь всё сразу. Не обязан держать мир на плечах. Не обязан быть идеальным. Он закрыл глаза, сжав её руку, будто она была единственным, что удерживает его на месте. — Я просто боюсь, Майя, — выдохнул он. — Боюсь, что что-то пойдёт не так. Что я буду недостаточно… хорош. Она медленно придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, так близко, что её дыхание касалось его шеи. — Джош, — прошептала она, — я тоже боюсь. Он открыл глаза — и впервые за весь день в них появилось что-то похожее на удивление. Она продолжила: — Боюсь родов. Боюсь изменений. Боюсь, что не справлюсь. Но знаешь что? Ты рядом. И это делает будущее не страшным, а реальным. Он повернул голову, уткнувшись лбом в её висок. Глубокий, тихий вдох. Так он дышал, когда пытался успокоиться. — Да, — прошептал он. — Вместе. — Вместе, — повторила она, и её голос дрожал, но был твёрдым. Он обнял её — крепко, горячо, как будто хотел удержать в руках весь их мир. И в этом объятии исчезла тревога, растворилась тень врачебных слов, остались только они двое и маленький толчок ребёнка между ними. И вдруг Джош выдохнул и тихо сказал: — Ладно. Давай соберём эту чёртову кроватку. Вместе. Майя улыбнулась — широко, по-настоящему. — Вот это правильное решение. И они взялись за первую деталь — уже без тревоги. Кроватку они в итоге собрали — идеально, ровно, но с тремя лишними винтами, которые остались в пакете «на всякий случай». Джош, сидя на полу, смотрел на своё творение как на монстра Франкенштейна. — Она… стоит, — осторожно произнёс он. — Стоит, — подтвердила Майя, сдерживая смех, потому что стояла она действительно… как после шторма. — Значит, всё правильно, — заключил он, уверенно кивая. — Ммм. Конечно, капитан. Абсолютно правильно. Он посмотрел на неё прищуром, и уже в следующую секунду потянулся, чтобы поймать её за руку и подтянуть ближе. Она упала ему на колени, мягко, как будто так и должна была, и рассмеялась, запрокинув голову назад. — Ты издеваешься надо мной? — спросил он, притягивая её ближе. — Только чуть-чуть, — ответила она, потирая носом его щеку. Он погладил её живот — медленно, бережно. Маленькая привычка, появившаяся в последние недели. Он теперь всегда касался живота, будто убеждался: его мир здесь, под ладонью. Она накрыла его руку своей, и в какой-то момент смех стих — сменился тишиной, мягкой, словно шерстяной плед. — Джош… — сказала она тихо. Он тут же уловил изменение в её голосе. Поднял взгляд — внимательный, тёплый. — Что? — спросил он мягко. Она повернулась к нему полностью, устроившись боком, так что её ноги лежали вдоль его бёдер. Пальцами чуть тронула его ворот футболки, будто искала слова. — Я… — она сглотнула. — Я правда боюсь будущего. Он не отвёл взгляд. Даже не моргнул. Она продолжила, уже почти шёпотом: — Знаешь, всё так быстро случилось. Столько всего. Мы… мы прошли через столько боли. И теперь я беременна, и… я всё время думаю — вдруг я не справлюсь? Вдруг я… не смогу дать ему то, что нужно? Вдруг я… — она сбилась на дыхании, — вдруг я потеряю тебя, если что-то пойдёт не так? Джош аккуратно взял её лицо в ладони — не грубо, не резко, а так, будто она хрупкое стекло, и он хорошо помнит, как легко оно трескается. — Майя, — сказал он тихо, но уверенно, — посмотри на меня. Она подняла глаза. — Я с тобой. Я не ухожу. И никуда не денусь. Ни при каких обстоятельствах. Её губы дрогнули. Он провёл большим пальцем по её щеке — нежно, медленно. — Мы не идеальны. И у нас уже есть шрамы. Но, чёрт возьми, — он усмехнулся, — мы же всегда выбирали друг друга даже когда всё рушилось. Она вдохнула чуть судорожно, уткнулась лбом в его подбородок. — Просто иногда мне кажется, что ты заслуживаешь кого-то… спокойнее. Сильнее. С кем жизнь проще. Он замер. Затем медленно, намеренно наклонился и поцеловал её в висок — не страстно, а так, как целуют смысл жизни. — Майя, — прошептал он, — я люблю тебя не вопреки твоим бурям. Я люблю тебя в них. — Джош… — Ты — мой дом. А наш сын… он будет лучшей частью нас обоих. Она едва заметно улыбнулась, прижимаясь к нему крепче. И на секунду всё внутри неё — всё: страхи, сомнения, напряжение — смягчилось. Он почувствовал. — Знаешь, что я вижу? — сказал он, глядя на неё так близко, что их носы почти касались. — Что? — Маму, которая уже любит своего сына так, что готова в одиночку разорвать любой риск в клочья. Она хмыкнула, смахивая слезу. — А ты? — А я, — он усмехнулся, — буду рядом, держать тебя. Или собирать мебель. Хотя лучше первое. Она рассмеялась — тихо, тепло, уже спокойно. Джош прижал её к себе — живот между ними, его руки вокруг неё, её голова на его плече. Он дыхнул ей в волосы, и Майя почувствовала, как его тело расслабилось — впервые за весь день. — Эй, — прошептал он. — А давай мы будем бояться вместе? А потом вместе и побеждать. Она кивнула, чуть не дыша. — Договорились. Комната погружена в полумрак. Абажур на прикроватной тумбе светит тёплым золотом, будто не хочет тревожить ночь лишним светом. Майя лежит на боку, повернувшись к Джошу. Её волосы распались по подушке тёмным облаком. Он — полубоком к ней, локтем опираясь на подушку, лениво, будто и не думает спать. Хотя, конечно, не думает. Он смотрит на неё взглядом… таким, каким он смотрит только ночью. И только на неё. — Ты чего? — спросила она тихо, чуть поджимая ноги, когда его взгляд становится особенно внимательным. — Просто любуюсь, — ответил он, чуть тронув пальцами её щёку. — А что, нельзя? — Можно, — она улыбнулась. — Но ты смотришь так, будто уже придумал какую-нибудь глупость. Он ухмыльнулся — чуть хищно, чуть нежно. — Глупость? Я? Никогда. Она хмыкнула и ткнула его пальцем в грудь. Он перехватил её руку. Притянул чуть ближе. Очень чуть. Достаточно, чтобы дыхания смешались. — Ты знаешь, что ты красивая? — сказал он тихо. — Беременная, потеющая, вся в гормонах… — она закатила глаза. — Да, конечно. Он наклонился и коснулся губами её виска, потом щеки, потом уголка губ. Очень медленно. Нарочно медленно. — Красивая, — повторил он. — И давай без споров. Она слегка вздрогнула от его голоса. А потом — подтянулась ближе. Рукой провела вниз вдоль его ребер, и ещё чуть ниже. Почти лениво, но совершенно намеренно. Он выдохнул сквозь зубы. — Майя, — сказал он, хрипловато. — Мм? — Она придвинулась ближе, положив ногу ему на бедро. — Что такое? Она знала, что делает. И он — тоже. Её пальцы двинулись дальше, и его дыхание стало глубже. Но в тот момент, когда она притянула его к себе, его ладонь мягко, но твёрдо легла ей на бедро, останавливая. Она моргнула, изумлённо. — Эм… что? — спросила она с неподдельным шоком. — Ты… ты что, серьёзно? Он сжал губы, пытаясь подобрать слова. — Майя… сейчас — нет. Она отстранилась на пару сантиметров так быстро, будто её обожгло. — «Нет»?! — прошептала она. — Ты говоришь «нет»? Ты? Он протянул руку к её щеке, но она чуть отклонилась — не резко, просто ошеломлённо. — Послушай… — начал он. — Я беременная, а не фарфоровая ваза! — прошептала она, обиженно нахмурившись. Он сел, чуть опираясь на изголовье, провёл рукой по лицу. Она смотрела на него как на предателя. Он — на неё как на самое ценное, что боится сломать. — Я хочу тебя, Майя. Ты даже не представляешь, насколько, — сказал он тихо. — Но… сейчас это может быть опасно. Она приподнялась на локтях. Полуобида, полузлость, смесь чувств на лице. — Откуда вообще эта идея? Кто тебе сказал? — Она щурилась на него подозрительно. — Врач? Ты гуглил?! Джошуа, ты снова гуглил? Он вздохнул виновато. Очень виновато. — Врач сказала избегать… слишком активного, — он подчеркнул слово ладонью, — потому что есть риски, учитывая твоё давление и тонус. Она замолчала. Пару секунд. — Активного? — уточнила она, приподняв бровь. Он покраснел. Да, Джош покраснел. Он отвёл взгляд, будто рассматривал потолок. — Да Майя, что если я… не знаю… увлекусь, — пробормотал он. Она едва не рассмеялась, но сдержалась — обида ещё чуть дымилась. — Последние месяцы, ты чертовски нежный. — Ехидно улыбнулась она, и придвинулась ближе, опустилась рядом с ним, тихонько тронула пальцами его щеку. — Джош… я же живая. Я не сломаюсь. Он поймал её руку, поцеловал в ладонь. — Я знаю, — ответил он. — Но если есть хоть один шанс, хоть крошечный, что я могу вам навредить… я лучше умру от голода, чем рискну. Она вздохнула — длинно, и в голосе уже не было злости. Только растаявшая нежность и лёгкое разочарование. — Ты точно умрёшь, — сказала она, пряча улыбку. — Но ладно. Потом, когда родится ребёнок, я тебя не выпущу из спальни дня три. Он вскинул брови, ухмыльнулся. — Обещаешь? — Обещаю, — сказала она, ложась обратно к нему под руку. Он притянул её ближе, так, чтобы её живот касался его теплым округлым боком. Провёл пальцами по спине, по плечу, по шее — такими движениями, от которых у неё по коже побежали мурашки. — Но мы можем… — он наклонился к её уху, голос понизился, стал тягучим, — флиртовать. Она рассмеялась и ткнулась носом ему в шею. — Вот с этого и надо было начинать. Он поцеловал её в макушку. И так они и лежали — переплетённые, тёплые, дразнящие друг друга дыханием и касаниями, но совсем иначе, чем обычно. Медленнее. Терпеливее. Будильник звенит ровно в шесть. Джош тянется на кровати, устало выдыхая — он всегда встаёт легко, но сегодня движения чуть медленнее. Ночь была длинной, полной близости, но не той, к которой они привыкли. Майя просыпается от шороха. Лежит тихо, на боку, наблюдая, как он сидит на краю кровати, надевает футболку, поправляет волосы. Его мышцы двигаются плавно, привычно, уверенно — и раньше это всегда вызывало у неё улыбку. Сегодня — чуть колет под рёбрами. Он даже не замечает её взгляда сразу. Только когда поворачивается, застёгивая часы на запястье. — Любимая, я разбудил? — тихо спрашивает он. — Немного, — она улыбается. — Но ничего. Он подходит ближе, кладёт руку ей на живот, как каждое утро. Легко, аккуратно, будто здоровается с сыном. — Доброе утро, парень, — шепчет он в её кожу. Это всегда заставляло её сердце сжиматься от нежности. И сейчас тоже — но рядом с теплом стоит ещё одна нота. Глухая, непроговариваемая. Он наклоняется и целует её — в губы, мягко, чуть дольше, чем надо. — Я приеду пораньше, — говорит он. — У нас сегодня короткий день. Она кивает, тянется ладонью к его щеке. Он прикрывает глаза на секунду — ловит её прикосновение, будто это для него заряд энергии на весь день. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает он. — Я могу заехать в магазин по дороге домой. — Нет, — отвечает она. — Всё хорошо. Он смотрит на неё ещё секунду — будто пытается понять, правда ли это. Она улыбается слишком быстро. Он пытается вернуть её в объятия, но ей почему-то хочется сесть, отвлечься, сделать это движение незаметным. Она приподнимается чуть раньше, чем он успевает. Прячет глаза на секунду. — Ладно, — говорит он, всё ещё мягко. — Тогда я побежал. Он уходит из спальни собирает портфель. Шуршание куртки, звук молнии, ключи — всё это привычно. Она сидит и слушает его шаги из другой комнаты. Каждый будто оставляет маленький отпечаток в её груди. Он возвращается ещё раз — обязательно, как всегда — чтобы поцеловать её перед уходом. — Люблю тебя, — говорит он. Просто, уверенно. — И я тебя, — отвечает она. Но её голос чуть тише, чем обычно. Он касается её щеки большим пальцем — раз, коротко. И уходит. Дверь щёлкает. Тихо. Комната будто становится просторнее — и холоднее. Майя смотрит на дверь ещё несколько секунд, будто ждёт, что он вернётся. Просто чтобы сказать: «Слушай, я знаю, что ты переживаешь». Но дверь молчит. Она ложится на спину, ладонь автоматически идёт к животу. Медленно поглаживает. Вроде всё хорошо. Вроде вчерашний разговор всё объяснил. Он боится. Он заботится. Он был честен. Но… Тонкий шёпот в голове цепляется: «Может, это просто повод? И ты стала… неудобной?» Она закрывает глаза. Глупо. Она знает, что глупо. Он любит её. Он вчера держал её как золото. Но чувство — не логика. Оно сидит под сердцем, как маленькая тень. И день только начинается. Высокие стеклянные стены, прохладный свет, запах кофе и бумаги. Джош проходит через турникет, пропуская карточку, и охрана кивает ему с уважением. На нём тёмно-синий костюм, идеально сидящий на плечах. Рубашка белая, слегка расстёгнута сверху — он всегда ненавидел галстуки, но всё равно выглядит так, будто идёт на встречу уровня совета директоров. Плечи широкие, движения уверенные, тело — под костюмом — говорит само за себя. Он держит форму. Даже больше: он в лучшей форме, чем несколько лет назад. — Доброе утро, мистер Мэтьюз, — бросает одна из аналитиков, как только он проходит мимо. Она чуть краснеет, и это не остаётся незамеченным. Другие девушки тоже поднимают головы — ненавязчиво, просто взглядом проводят. Его фигура, осанка, уверенные шаги — всё в нём притягивает внимание, и он абсолютно, непробиваемо… не замечает. Не в смысле «не понимает», нет — он просто не придаёт этому значения. Он идёт по коридору целеустремлённо, и мысли его далеко от этого внимания. Он влюблён по уши в беременную женщину дома, и всё остальное — фон. Но фон видимый. Его кабинет стал больше — переезд на этаж выше дал ему новую планировку, стеклянную стену с видом на город и неоспоримый знак статуса. На столе аккуратные стопки файлов. Два монитора. Кофе — чёрный, крепкий. И фотография Майи, поставленная рядом с блокнотом. На снимке она смеётся так искренне, что каждый раз, когда его взгляд случайно соскальзывает на рамку, в груди что-то мягко проваливается. Он садится, достаёт отчёты. Работа затягивает почти сразу: цифры, тренды, прогнозы — его стихия. Мозг включается в режим точности и контроля. В дверь стучат. — Войдите, — отвечает он, не поднимая пока взгляд. Заходит молодая сотрудница, стажёрка. Немного волнуется. — Мистер Мэтьюз, я принесла результат по эконометрической модели, которую вы просили проверить. Там были расхождения, но я… я постаралась всё уточнить. Он поднимает глаза. Её слегка перехватывает дыхание — взгляд у него внимательный, глубокий, уверенный. Не давящий. Просто сильный. — Хорошо, — говорит он, принимая документы. — Давайте посмотрим. Она становится рядом. Объясняет. Он слушает сосредоточенно, кивает, задаёт пару вопросов, делает пометки. Профессионален. Спокоен. Серьёзный, но не надменный. Он всегда был трудоголиком — но сейчас, с беременностью Майи, он стал ещё собраннее. Ответственнее. Словно знает, что теперь его решения должны кормить троих. Когда стажёрка заканчивает, она чуть улыбается — не флиртует, просто радуется, что он одобрил её работу. — Отлично, — говорит он. — Вы проделали хорошую работу. Продолжайте в этом направлении. — Спасибо, сэр, — отвечает она, и, выходя, ловит на себе пару завистливых взглядов коллег. Потому что похвала от Джошуа Мэтьюз — дорогая штука. Когда остаётся один, когда шум коридора стихает, он на секунду позволяет себе откинуться на спинку кресла. Провести руками по лицу. Вздохнуть так, будто впервые за день. В голове: «Она была тихая утром… Что-то болит?» Он помнит её глаза. Тон голоса. Слишком быструю улыбку. И тревога в нём — тонкая, болезненная, еле слышная — начинает разрастаться. Он смотрит на фотографию. Секунду. Две. Потом тянется к телефону. Пальцы ложатся на экран. «Как себя чувствуешь?» «Я люблю тебя.» Он боится, что если спросит слишком прямо, то невольно обидит ее.  Он увидел в её утреннем взгляде: что с ней что-то не так. Он кладёт телефон обратно. С усилием берет ручку. Возвращается к графикам. Но мысли — дома. И впервые за долгое время работа не заглушает тревогу. Майя выходит из душа, заворачиваясь в полотенце. Пар ещё держится в воздухе, мягкий и тёплый, но ей от этого тепла не легче. Она становится перед зеркалом — большим, высоким, с тем освещением, которое никогда не прощает ни одной детали. Сначала она просто смотрит. Пытается смотреть нейтрально. Как будто оценивает не себя, а чужую девушку. Но взгляд постепенно цепляется. Сначала за тёмные круги под глазами. Глубокие, будто тени от пережитых месяцев. Потом — за кожу под грудью, у бёдер. Тонкие розовые нити растяжек. Нежные, болезненно честные. Она осторожно касается одной пальцами. Она горячая — или это её пальцы дрожат? «Ну вот… подарочек номер один.» Она пробует усмехнуться, но уголки губ предательски опускаются. Медленно разворачивается боком. Живот округлый, такой родной… и такой пугающе чужой в зеркале. Она всегда была маленькой, миниатюрной — а теперь под кожей новая жизнь растёт, вытесняя старую версию её тела. Она кладёт ладони на живот. Пытается улыбнуться. Пытается почувствовать только счастье. Но взгляд снова уходит вверх — на лицо. Чуть припухшее. С уставшими глазами. С блеклыми губами. И вдруг внутри что-то ломается тихо, почти неслышно. «Он меня не хотел…» «Он отстранился…» Горло сжимает. Она редко плачет — слишком много лет училась быть сильной. Но слёзы выступают, как будто кто-то нажал на кнопку изнутри. Она шепчет самой себе, почти беззвучно: — Может… я просто стала некрасивой. Она обхватывает живот руками, будто пытаясь укрыться от собственных мыслей. — Ну да, Майя… — едкая усмешка. — Круглолицая, сонная, с растяжками. Сюрприз, Джошуа, вот она — новая я. Она вспоминает вчерашнюю ночь. Он притянул её ближе, прижал к себе… Но когда она хотела — он замер. И отступил. Он сказал, что боится рисков. Что это опасно. Но в голове у неё сегодня звучит другое: Он просто не захотел. Не притянул, не сжал, не сгорел, как раньше. Не посмотрел тем взглядом, который всегда расплавлял её изнутри. Она вытирает уголки глаз тыльной стороной ладони — резко, будто стирает не слёзы, а слабость. Потом снова смотрит в зеркало. И видит — не просто изменения. Видит угрозу. Угроза тому, что она для него женщина. Желанная. Любимая. — Может… — шепчет она, и голос дрожит. — Может, он устал от того, какая я стала. Она отворачивается. Резко. Обаятельной, уверенной Майи в этот момент нет. Есть только девчонка, которая всю жизнь боится быть недостаточной. Она идёт на кухню, медленно, будто ступни налились свинцом. И впервые за долгое время в её груди звучит старый страх: «Он уйдёт. Не сразу. Но уйдёт.» Райли пришла ближе к обеду — с пакетиком фруктов, объятиями и привычной солнечной болтовнёй. Майя слушала, поддакивала, улыбалась — так, что даже лучшая подруга не заподозрила тревогу. Она умела это. Всегда умела. — Ты точно в порядке? — спросила Райли в какой-то момент, сужая глаза, как делает всегда, когда её радар подозрительности включается. — Да, — ответила Майя легко, даже слишком легко. — Просто проснулась рано. Райли посмотрела чуть дольше, чем нужно. Но потом всё-таки поверила. Обняла, пообещала вернуться на днях с пирогом «если Лукас не сожрёт всё раньше». И ушла. Дверь закрылась. Тишина развернулась по квартире, как холодная простыня. Телефон звонил дважды до обеда, и оба раза она отвечала бодрым голосом, чуть слишком звонким. — Ты точно нормально? — спрашивал он между шумом офиса. — Да, любимый, — отвечала она, улыбаясь специально, чтобы он услышал улыбку. — Просто немного не спала. Он молчал пару секунд. Пауза у Джоша — это всегда признак того, что он чувствует больше, чем говорит. — Я постараюсь не задерживаться. У нас… небольшое ЧП, но я разберусь. — Не переживай, — мягко сказала она. — Я в порядке. Он ответил так тихо, как будто говорил только для неё: — Майя… если что — звони. Не жди. Она кивнула, хотя он этого не видел. — Конечно. Пока она готовила ужин, всё будто возвращалось в привычный ритм. Запах чеснока, сковорода тихо шипит, овощи режутся под ровный стук ножа. Но она ловит себя на том, что рука автоматически тянется за кусочком сыра. Потом за огурчиком. Потом ещё чем-то. «Ну хватит уже.» — пытается одёрнуть себя. Но пока тушит курицу, всё равно подхватывает ложку риса «на попробовать». Потом ещё немного. И ещё чуть-чуть. Неосознанно. Инстинктивно. И только когда сковорода выключена, а тарелки стоят готовые на столе, она вдруг замечает. Она съела почти полноценный обед… пока готовила ужин. Она замирает с ложкой в руке. Смотрит на неё так, будто видит впервые. — Чёрт… — шепчет она. Опускает взгляд. На ноги. На бёдра. Когда она идёт к столу, тонкий шёлк пижамных шорт садится иначе, чем месяц назад. Ткань цепляется выше. Натягивается по бокам. Она снова видит себя — не в зеркале, а будто со стороны. Бёдра шире. Ляшки мягче. Колени чуть припухшие. Пальцы чуть округлые. И мысль вспыхивает такая резкая, что будто режет изнутри: «Становлюсь толстой. Просто толстой.» Грудь поднимается рывком — она делает резкий вдох. Ставит тарелку на стол чуть сильнее, чем нужно. — Прекрати… — бормочет себе. — Прекрати, Майя. Ты беременна. Это нормально. Но в голове уже несётся другой голос: злой, тонкий, слишком похожий на её старые страхи. «Ты ему больше не нравишься.» «Он не хочет тебя.» «Он видел эти ноги, этот живот, эти растяжки… и испугался.» Она опускается на стул. Кладёт руки на живот — будто пытаясь удержать его, спрятать, прикрыть собой. И чувствует толчок — мягкий, едва уловимый. Ребёнок двигается. Живой. Настоящий. Она закрывает глаза. — Я люблю тебя, — шепчет она. — Но… а папа? Он меня всё ещё любит? Или я изменилась слишком сильно? Слеза падает на её ладонь. Она быстро вытирает её. Потом вторую. Потом третью. Она слышит ключ в двери. Он пришёл раньше, как и обещал. И её сердце — вместо радости — сжимается. Потому что она не умеет скрывать этот страх. Она быстро провела ладонями по лицу, стирая следы слёз, и глубоко вдохнула. Улыбка. Натянутая, выученная. Она надеется, что он не заметит. Джош переступил порог чуть резче обычного. Всё тело напряжено — плечи жёсткие, челюсть сжата, пальцы держат папку как оружие. Он явно всё ещё стоит в эмоциях дня, даже запах улицы будто раздражает его. — Привет, милая, — произносит он, бросая ключи в мисочку у двери. Голос низкий, уставший, но тёплый. Его тепла ей хватает на секунду — только на ту, пока он смотрит прямо на неё. И он тянется к ней. Притягивает. Целует. Поцелуй — уверенный, его привычный, но чуть более твёрдый, чем обычно. Она воспринимает эту твёрдость как… отсутствие нежности. Как будто он целует быстро, чтобы не думать, чтобы перейти к следующему пункту. Он отстраняется первым. Не резко. Но для неё — как будто слишком быстро. — Пахнет вкусно, — говорит он, бросив взгляд на кухню. И уже прислоняет папку к столу. — Чёртов отчёт… они накосячили так, что я два часа разгребал вместо них. Он снимает пиджак. Резким движением. Чуть слишком резким. Она стоит в дверях спальни, держась за косяк, и наблюдает за каждым его жестом, как будто он говорит о ней. Рубашку он расстёгивает одной рукой, второй массируя перенапряжённую шею. Он выдыхает — тяжело, протяжно, с облегчением, будто наконец вышел из кошмара, в котором застрял весь день. Её сердце опускается на пол. «Он выдохнул… из-за меня? Из-за дома? Из-за того, что я выгляжу так?» Он проходит мимо неё — тёплый, высокий, пахнущий дорогим одеколоном и усталостью. На мгновение кладёт ладонь ей на талию. Нежное касание. Бессознательное. То, которое он делает всегда. Целует её в лоб — рассеянно, но привычно. — Я помоюсь, и мы поедим, хорошо? — тихо говорит он. И её мир рушится на этот тихий тон. Потому что ей слышится: «Мне надо хоть минуту без тебя. Я устал… от всего… от нас… от тебя.» А на самом деле… Как только он заходит в ванную и закрывает дверь, он упирается ладонями в край раковины, смотрит в зеркало и качает головой. — Чёрт… — шепчет. — Я не хочу приносить ей работу домой. Она и так переживает из-за всего… Будь нормальным, Джош. Дыши. Да, он выдохнул — но не от неё. От беспорядка в отделе. От людей, из-за которых он задержался. От головной боли, что тянется целый день. Он включает воду. Горячая струя падает так шумно, что её сердце с каждым звуком сжимается всё сильнее. Она смотрит на закрытую дверь ванной. И шепчет себе под нос: — Он просто… не смотрит на меня как раньше. Не целует… не тянется… Он уходит. Я чувствую это. Она касается своих бёдер — тех, на которых теперь мягкие линии и округлости. Смотрит на живот, который раньше любила, а теперь он кажется огромным, чужим. И впервые за много недель ей страшно настолько сильно, что хочется сжаться в комочек и исчезнуть. Она прислоняется к стене, медленно выдыхая. Обернув руки вокруг живота, она пытается успокоить малыша… или себя. — Джош… — шепчет она еле слышно. — Ты всё ещё хочешь меня? Или я тебя теряю? И вода в душе шумит, как будто пытается перекричать её страх. Пар тянется за ним, будто освежённый след. Он вытирает волосы рукой, мягкие шорты низко сидият на бёдрах, а с плеч стекают капли — медленно, лениво, словно подчёркивая его расслабленность. Он улыбается — уже по-другому, теплее. Как будто смыл со себя и злость, и усталость, и ворох рабочих проблем. Майя стоит у кофемашины, спиной к нему. Её поза аккуратная, будто собранная, но ему достаточно одного взгляда, чтобы понять — она не такая лёгкая, как хочет казаться. Он подходит тихо, почти неслышно. Обнимает её сзади. Тепло его тела накрывает её, как любимое одеяло. Его руки ложатся на её живот — уверенно, привычно, бережно. Он проводит пальцами по округлости, будто проверяет, правда ли там внутри их маленькое чудо. Подбородок опускается на её плечо, щекой он касается её щеки. — Ну что, малыш… — его голос низкий, ленивый, нежный. — Не хулиганил сегодня? Дал маме отдохнуть? Она отвечает — спокойно, как будто ничего не терзало её весь день: — Был… хорошим. Только аппетит у меня… как у волка. Он смеётся тихо — вибрацией груди у неё на спине. — Ну, хоть кто-то в этом доме всегда голодный. — Он целует её в висок. — Пойдём, пока всё не остыло. Джош ест активно, как человек, который пропустил три приёма пищи подряд. Он искренне наслаждается — и едой, и тем, что дома. — Ммм, малыш, это идеально, — говорит он с полузаглохшим ртом. — Как ты вообще умудряешься готовить так, что у меня всегда слёзы счастья? Он даже театрально вытирает уголок глаза. Она улыбается — на автомате. Он рассказывает дальше, жестикулируя вилкой: — И слушай… может быть, будет открытие нового филиала. Нашего. Здесь, но на другом конце города. Если всё составят правильно — меня могут поставить директором. Директором, Майя. И если всё пойдёт идеально… — он понижает голос, будто делится тайной, — возможно, получится стать совладельцем. Маленькая доля, но своя. Он сияет. Глаза горят, плечи расслаблены, он весь — надежда и амбиция. А она… Она просто ковыряет еду. Вилка давно не поднималась ко рту. Голод есть. Но есть — будто страшно. Будто что-то в груди не даёт глотнуть. Он замечает это. Резко, чётко, как человек, который знает каждый её жест. И откладывает вилку, чуть громче, чем нужно — от волнения. — Эй. — Он хмурится. — Ты чего не ешь? Она поднимает глаза. — Нет аппетита, — тихо. Ложь, которую она бросает как камешек в воду. И надеется, что круги по поверхности никто не увидит. Но Джош — не «кто-то». И точно не слепой. — Майя. — Он чуть наклоняется вперёд, голос мягкий, но строгий. — Если ты не будешь есть, малыш не получит достаточно витаминов. Ты же знаешь. Она опускает взгляд. Пальцы сжимают вилку, как будто могут спрятаться за ней. И он — как обычно — пытается разрядить. — И после ужина… — он улыбается снова, шире, теплее, — дам тебе кое-что вкусное. Я купил по дороге. Тебе понравится. Уверен. Он снова берёт вилку… и ждёт, пока она хоть попробует. А она сидит, зная только одно: Он заботится. Он рядом. Он любит. Но её сердце шепчет: А вдруг он делает это из обязательства? А вдруг всё это — привычка, не желание? И с каждым вдохом её улыбка трескается чуть сильнее. Она всё-таки начинает есть. Сначала осторожно. Потом — чуть быстрее. А потом еда исчезает с тарелки почти сама собой, потому что голод всё-таки сильнее страха. Джош наблюдает вскользь, довольный, что она наконец ест. А она спрашивает, спокойно, но с лёгкой натянутой улыбкой: — А этот новый филиал… Ты серьёзно думаешь, что тебя поставят директором? Он отвечает сразу, без паузы — уверенно, как человек, который не привык мечтать вполголоса: — Да. Но это не скоро. Скорее всего — в следующем году. Бумажной работы полтонны, нужно инвестиции согласовать, планировку, штат… Но это реально. Это как… новый уровень. И я готов. Он улыбается — но не самодовольно, а по-домашнему тепло. Точно так же, как когда рассказывал ей впервые, что хочет когда-нибудь открыть что-то своё. Майя слушает, кивает, задаёт вопросы — и всё это выглядит нормально. После ужина. Они перебираются на диван. Джош включает какой-то фэнтези-сериал — один из тех, что они смотрят вместе, когда не хотят думать, а просто быть рядом. — Сиди, — говорит он. — Я сейчас. Она и не двигается. Он уходит на кухню и возвращается через минуту с маленьким пакетом. Улыбается хитро, почти мальчишески. — Та-дам. Она даже не спрашивает. Её глаза сами загораются. — Джош… ты купил… — Конечно, — ухмыляется он, присаживаясь рядом. — Как мог пройти мимо этого, если знаю, что у тебя на него реакция почти как у ребёнка на Новый год? Она открывает пакет, достаёт круассаны— те самые, любимые. И начинает есть, не задумываясь. Быстро, с удовольствием, с тем животным, искренним восторгом, который он обожает в ней. Джош растягивается рядом, полулёжа. Одну руку кладёт ей на ногу — тёплая ладонь, уверенная, спокойная. Пальцы мягко гладят её бедро, чуть выше колена. Просто жест любви, нежности, присутствия. Он смотрит на неё… и улыбается. Той улыбкой, от которой обычно у неё внутри всё тает. Но сегодня… Её дыхание на секунду сбивается. Потому что вдруг — в одно мгновение — её мысли сворачивают не туда. «Он смотрит так… потому что удивлён? Потому что я ем слишком быстро? Слишком много? Потому что становлюсь толстой?» Она откусывает очередной кусочек — и в горле сжимается. Он всё ещё смотрит. Нежно. Тёпло. Как всегда. А ей кажется: «Он в ужасе… Он видит, как я меняюсь…» Она делает вид, что увлечена сериалом. Но рука, державшая сладость, еле заметно дрожит. И Джош, ничего ещё не понимая, чуть ближе притягивает её за бедро, кладёт голову рядом, утыкаясь носом в её плечо. — Ты самая лучшая, — шепчет он, абсолютно искренне. А она… слышит только: «Ты должна быть лучшей. А сейчас ты — не такая.» И её сердце медленно начинает тонуть в тишине между их словами. Она тихо отодвигает сладость. Джош замечает это сразу — как будто у них одна нервная система на двоих. Он поворачивает голову, изучает её боковым взглядом. — Малыш… — мягко. — Чего такое? Не вкусно? Она чуть вздрагивает, будто поймана. И тихо отвечает, не глядя на него: — Просто… наелась. Он хмурится, едва заметно. Не злится — напротив, в его лице тревога, настороженность. Он знает её. Слишком хорошо, чтобы поверить сразу. Но спорить не начинает. Просто ждёт, зная, что она сама вернётся под его руку. И она возвращается. Она укладывается рядом, прижимается к его плечу, будто ищет тепло, но сама ледяная внутри. Он тут же обнимает — инстинкт, рефлекс, привычная нежность, от которой она обычно тает. Он целует её тихо — в шею. Потом чуть выше. Потом за ухом, где она всегда затаивает дыхание. Его ладони скользят по её бедру, по талии, будто он рисует на ней узоры, известные только ему. И вдруг — тишина. Она перестаёт дышать ровно. Джош это чувствует, но не останавливается — думает, что она просто наслаждается. Но она спрашивает: — Слушай… — голос едва слышный. — Тебе… когда-нибудь нравились полные девушки? Его губы замирают на её коже. Он отстраняется на пару сантиметров, поднимает глаза. — Хм… — он на секунду задумался. Не о смысле вопроса, а откуда он взялся. — Не скажу, что прямо «типаж». Но если девушка красивая, ухоженная, милая… фигура никогда не решала. — Он улыбается. — Если честно, я всегда больше по выражению глаз был. И по характеру. Она кивает. Но так, будто его ответ не вернул ей дыхание, а только сильнее укрепил сомнение. Через минуту она бросает ещё один случайный, абсурдный вопрос — что-то про его студенческие вкусы, про то, нравились ли ему рыжие, или девушки с пирсингом. Джош тихо смеётся, целуя её в висок. — Майя, ты чего? — но всё равно отвечает. На каждый вопрос. Терпеливо, мягко, с тем самым тоном мужчины, который свою женщину любит больше всех «типажей» на свете. Но она не успокаивается. Её дыхание сбивается. Руки чуть дрожат. И наконец она произносит то, от чего у него в груди всё перекашивается, хоть он пока не понимает почему. — А… какие девушки у тебя в офисе? — она старается сделать тон лёгким, но вместо этого он получается острым, хрупким. — Худые? Стройные? Он моргает. Застывает, держа её талию ладонью. — В офисе?… Он приподнимает бровь. — Ну… обычные. Разные. Не знаю, Майя. Я не хожу и не измеряю людей линейкой. Да и некогда этим заниматься. Она делает короткий, тихий вдох. А он, наконец почувствовав, что что-то не так, мягче притягивает её ближе, его пальцы сжимают её бедро чуть крепче, успокаивающе. — С чего ты вообще спрашиваешь? — его голос низкий, тёплый, но уже внимательный, настороженный. — Что у тебя в голове, а? Она не отвечает. Только крепче прижимается к нему, будто хочет исчезнуть под его рукой. И Джош впервые за вечер чувствует, что под слоем спокойствия в ней скрывается что-то большое, тяжёлое… и очень ранимое. Он ещё держит её за талию, пытаясь поймать её взгляд. Но она упрямо смотрит в сторону — на телевизор, на чашку, куда угодно, только не в его глаза. Джош медленно выдыхает. — Майя… — мягко, но уже с тенью раздражения. — Скажи, что происходит. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты исчезаешь в себе. Она вздрагивает. — Я не исчезаю. — Ты сейчас врёшь, — он хмурится, но не злится. — Ты уже не с нами. Даже сериал не смотришь, просто сидишь и… куда-то тонешь. Она резко отвечает: — Ну прости, что не смеюсь над твоими шутками каждую секунду. Вот это его задевает. Едва, но достаточно. Он убирает руку с её талии, отодвигаясь на пару сантиметров. — Окей, — коротко. — Если хочешь так разговаривать… Она поднимает на него глаза — быстрый, тревожный взгляд. Не ожидала, что он отстранится. Не хотела этого. — Я просто спросила, — она бросает тихо, нервно трогая край пледа. — Ничего такого. — Ты «просто» спросила, — повторяет он, приподнимая бровь. — Сначала про полных девушек. Потом про мои «типажи». Потом про женщин в офисе. Теперь ещё и обижаешься, что я замечаю, что ты не в порядке. Его голос остаётся спокойным, но твёрдым. — Майя, я тебя знаю. И ты сейчас явно не про мой офис спрашиваешь. Так что хватит рыть тоннель вокруг да около. Скажи нормально — что случилось? Она кусает губу. Он видит, как у неё дрогнул подбородок, но она отворачивается. — Ничего не случилось. — Майя, — он чуть повышает голос, но не грубо — просто чтобы пробиться сквозь её щит, — хватит. Я не слепой. Она резко выдыхает, почти со злостью: — А ты и правда не понимаешь?! Он моргает. — Чего именно? И она срывается. — Себя я не понимаю! Понял?! — голос дрожит. — Я смотрю в зеркало и вижу… не себя. Эти… — она жестом показывает на бёдра. — Эти огромные штуки! И спина, и живот, и растяжки! Я вся какая-то… — она ищет слово, задыхается, — распухшая! Неуклюжая! Я устаю от собственного отражения! Он ошеломлён. Не обижен. Не злой. Просто… поражён тем, как глубоко она ушла внутрь себя. Она продолжает, резко вытирая глаза тыльной стороной ладони: — И ты… — она смотрит на него с той болью, которая ударяет сильнее крика, — вчера отодвинулся. Сегодня отказался… ну… — она запинается. — Ты никогда не отказываешься, Джош. Никогда. А теперь — да. И я подумала… что я просто стала некрасивой. Толстой. Не такой, как твои эти… офисные богини. Он тихо втягивает воздух. И сначала — молчит. Не потому что не знает, что сказать. А потому что его накрывает чужая боль, которую он не заметил сразу. Он наклоняется к ней, аккуратно берёт её лицо в ладони — не даёт отвернуться. — Майя. — Что? — почти шёпотом, обиженно. — Ты с ума сошла, — тихо, шёпотом, но так твёрдо, что ей приходится моргнуть. — Совсем. Он притягивает её ближе, его взгляд — жёсткий, тёмный, проникший до самого центра её страха. — Ты красива так, что мне иногда дышать трудно. Ты беременна нашим сыном. Твоё тело делает невозможное. И черт возьми, я отказывался не потому что ты мне «не нравишься» — а потому что боюсь. За тебя. За него. Потому что врач сказал аккуратно. Не потому что я тебя не хочу. Она застывает, чувствуя, как дрожь в груди начинает сначала ломать её, а затем отпускать. Он продолжает, тихо, но с очень тёплой, сердечной злостью: — И если ты ещё раз скажешь, что стала «хуже»… я не знаю что сделаю, но это точно будет что-то громкое. Потому что я люблю каждую твою часть. Каждую. Даже те, которые ты сама сейчас ненавидишь. Он мягко касается её носом. — Особенно их. Она тихо всхлипывает — и впервые за вечер не прячется. Он притягивает её к груди, обнимает так, будто закрывает от всех мифических офисных богинь мира. Майя всхлипывает, но не сдаётся — в ней всё ещё кипит обида, страх и гормоны. — А ещё, — говорит она резче, чем хотела, — ты сегодня пришёл весь… нервный. Как будто я тебя достала. Как будто я — часть твоего стресса. Ты даже дышал так, будто устаёшь от меня, Джош. — Она выдыхает прерывисто. — И да, мне тоже неприятно. Он закрывает глаза — не от злости, а от того, что его обвиняют в том, о чём он даже не подозревал. Он открывает глаза — тёмные, усталые, но очень внимательные. — Майя, — он говорит медленно, по слогам, чтобы пробить её тревогу, — я пришёл нервный из-за работы. Из-за каскада идиотов, которые решили устроить пожар за день до дедлайна. — Он чуть наклоняет голову. — Если бы я устал от тебя, ты бы это поняла по совсем другим вещам. И точно не по выдоху. Она сжимает губы, но молчит. Он отстраняется на пару сантиметров — не уходит, но даёт ей пространство. Оценивает её взглядом: покрасневшие глаза, дрожащие пальцы, напряжённые плечи. И затем — будто принимает решение. Берет её ноги и уверенно закидывает себе на колени. Она ахает, удивлённая. Он хмурится, но хмурость эта теплее любого прикосновения. — Знаешь, что меня злит? — тихо, глухо. — То, что ты видишь себя хуже, чем видит тебя весь остальной мир. А главное — хуже, чем вижу тебя я. Он наклоняется. Его ладони держат её бёдра. Он целует одно — медленно, долго — то самое место, где она думает, что «растолстела». — Вот эти бедра, — он шепчет, обжигая кожу дыханием, — самые красивые, что я держал когда-либо. Он целует выше — её бок, где кожа чуть натянута. — Эти растяжки — я их люблю. Они как отметины чести. Ты носишь в себе жизнь, Майя. Не протеиновые коктейли из фитнес-зала — жизнь. Она тихо втягивает воздух, сердце проваливается куда-то в живот. Он наклоняется ниже, губы касаются её живота — бережно, почти благоговейно. — А тут… — он кладёт ладонь на округлившийся живот, — тут ты красивая до такой степени, что я иногда смотрю и понимаю, что даже мечтать о таком не смел. Тут растёт наш сын. Он поднимается выше — к её шее. Целует её так, как умеет только он: медленно, уверенно, с тем самым низким звуком в груди, от которого у неё подкашивались ноги ещё до беременности. — Эту шею… я помню на вкус лучше, чем кофе. И да, хочу её каждый день. Целует щёку. — Эти щёки — самые мягкие на свете. Касается уголка её губ. — А эти губы сводят меня с ума даже когда ты ругаешься. Он смотрит ей прямо в глаза — близко, слишком близко, чтобы она могла спрятать слёзы. — Я хочу тебя, Майя. Он почти шепчет: — Каждый день. Каждую минуту. Даже когда просто думаю о тебе — уже хочу. И даже если через пару месяцев ты станешь больше — мне плевать. Моё желание не с этим связано. У неё дрожит губа. И наконец она выдает то, что у неё всегда получается — полушутку, полусамооборону: — Ты… всегда был хорош в соблазнении, Джошуа. Красиво говоришь. Он хмурится мгновенно — не грубо, а опасно, по-мужски. — Сейчас не время для таких шуток, — его голос низкий, твёрдый. — Я не пытаюсь тебя «уложить». Я показываю тебе, что люблю тебя — всю, а не по частям. Он задерживает её взгляд ещё секунду — и вдруг целует. Не спеша. Не сдержанно. Сладко и нежно, так что у неё внутри всё тает, а сердце сбивается с ритма. Он прижимается лбом к её лбу и тихо, искренне, почти с улыбкой шепчет: — А знаешь, что меня больше всего заводит последнее время? Она невинно, чуть обижено поднимает на него взгляд. — То, как много и вкусно ты ешь. Я с ума схожу, глядя на это. Майя не выдерживает — она фыркает, тихо смеётся, уткнувшись в его плечо, и наконец то за весь вечер перестаёт быть на грани слёз. Она тихо посмеивается, уткнувшись ему в шею, а он держит её за талию так уверенно, будто боится, что она вдруг растворится. Джош проводит ладонью по её спине, останавливается внизу, чуть прижимает к себе — и выдыхает так тяжело, будто сдался в каком-то внутреннем бою. — Знаешь… — его голос низкий, хрипловатый. — Я долго думал. И… — он смущённо чешет затылок, потом снова притягивает её ближе. — Один раз. Один аккуратный раз… точно не навредит малышу. Майя резко поднимает голову, уставившись на него как на чудо света. — Ага, — она щурится хитро, — конечно. Только потому что я тебя упрекнула, да? Она смеётся, но в смехе больше облегчения, чем иронии. — Джош, ну не надо ко мне лезть из жалости. Он так смотрит на неё, будто она сказала самую нелепую фразу в мире. — Из жалости? — хмыкает тихо. — Майя, если бы ты знала что у меня сейчас творится там… в душе конечно же, ты бы слово «жалость» даже рядом не ставила. Он склоняется к её шее, медленно, намеренно, как хищник, который решил быть нежным. Его губы касаются кожи под ухом — она резко втягивает воздух. Он спускается к ключице — медленно, горячо — и между касаниями шепчет с тихим смехом: — Противиться поздно, милая. Ещё один поцелуй. — Ты даже не представляешь, насколько поздно. Ещё один, ниже. — У меня такое желание, что душ уже не спасёт. Майя дёргается от смеха и смущения, прижимает ладонь к его щеке: — Без драм, Ромео. Он поднимает на неё взгляд — тёплый, мальчишеский, но с тем самым огнём, который она знала наизусть. — Без драм, — соглашается он, прикусывая её нижнюю губу, — но с огромным… терпением, которое я теряю прямо сейчас. Майя ещё не успевает придумать ответ, а он уже снова тянется к ней — не резко, не голодно, но так уверенно, что у неё внутри всё плавится быстрее, чем она успевает моргнуть. Его ладонь скользит по её спине выше, потом ниже, по привычной траектории, которая всегда сводила её с ума. Он останавливается у самой границы пижамных шорт, и его пальцы замирают — будто спрашивают разрешение. Будто слушают её дыхание. — Джош… — она едва выдыхает, и голос у неё дрожит, но уже не от страха. От того, что она чувствует каждое его касание как вспышку. Он поднимает голову, смотрит на неё снизу вверх — медленно, тёмно, так, что у неё колени подгибаются даже сидя. — Я ничего не буду делать, если ты не хочешь, — произносит он. И именно в этой фразе — не в поцелуях, не в нежности — разбивает её последние сомнения. Потому что он говорит искренне. Зная, что она уже горит от его голоса. Майя сглатывает, дыхание хрупкое: — Я хочу… — тихо, будто опасаясь собственного признания. — Просто боялась, что ты… — Она выдыхает. — Что тебе неприятно. Его лицо меняется — неярко, но глубоко. Как будто кто-то выключил последнюю тень. — Ты правда так думаешь? После всего, что я только что сказал? — он произносит это так спокойно, так уверенно, что её щёки сразу вспыхивают. Он подтягивает её чуть выше, чтобы она оказалась на его коленях полностью — его ладони держат её за бёдра, мягко, но так, что чувствуются мурашки по позвоночнику. И вдруг — он не целует её. Он просто смотрит. Долго. Слишком долго. И в этом взгляде нет жалости. Нет сомнения. Есть только желание, которое он даже не пытается прятать. Он проводит большим пальцем по её щеке — почти невесомо. — Майя… — шепчет он. — Ты видишь себя в кривом зеркале. А я вижу девушку, от которой у меня мир под ногами едет. И я не преувеличиваю. Она прикрывает глаза — потому что этот взгляд, этот голос, эти слова — слишком много. Слишком честно. Слишком глубоко, куда она сама боялась смотреть. Он наклоняется. Его лоб касается её лба. Он дышит рядом, медленно, горячо, так, что вся кожа у неё вспыхивает. — Если ты хочешь — я тебе покажу, — шепчет он, и его голос становится низким, обволакивающим. — Покажу каждую часть тебя, которую ты называешь «некрасивой», и докажу, что ты ошибаешься. Он прикусывает её нижнюю губу легко, почти играючи. — Но только если ты скажешь «да». Не потому что я хочу. А потому что ты хочешь. Она дрожит. От желания. От доверия. От того, что он так аккуратно держит её, будто она — что-то священное. Майя открывает глаза — блестящие, мягкие и наконец-то честные. — Да, — шепчет она. — Хочу. И он улыбается — медленно, опасно, с тем самым огнём, от которого когда-то начиналась вся их история. Он проводит ладонью по её спине, медленно поднимаясь выше. — Тогда иди сюда, — его голос хрипнет, — я покажу тебе, что сводит меня с ума каждый день. Он прижимает её ближе, и этот поцелуй уже совсем не осторожный — он глубокий, уверенный, такой, будто за последние месяцы он ни разу не дышал по-настоящему. Майя отвечает сразу, горячо, будто только и ждала секунды, когда страхи перестанут сжимать ей грудь. Джош осторожен, невероятно осторожен — одна ладонь у неё на спине, другая ложится чуть ниже, но не давит, а будто поддерживает её, напоминая: я здесь, я держу тебя. Даже когда он тянет её ближе, его движения отмерены — так, словно её округлившийся живот для него не препятствие, а священная граница, которую он уважает каждой клеткой. — Помедленнее… — шепчет она, сама не замечая, как пальцы вцепляются в его плечи. — Конечно, — его голос низкий и мягкий, тёплый как ночь. — Скажи, если что-то не так. Любое «стоп» — и мы остановимся. Мне достаточно и этого. Но «стоп» она не собирается говорить. Он целует её шею — медленно, растягивая секунды так, что у неё по позвоночнику разбегаются мурашки. Его губы идут выше, ниже, задерживаются там, где он давно помнит её чувствительность. Она выгибается чуть, грудью прижимается к его дыханию, и его ладонь немедленно ловит её за талию, чтобы не дать потерять равновесие. — Ты дрожишь, — шепчет он у её уха, и тёплая усмешка касается её кожи. — Тебе хорошо? — Очень… — выдыхает она так тихо, что почти на вдохе. Он проводит рукой по её боку — осторожно, уважительно, словно читает её тело кончиками пальцев. Когда его ладонь скользит чуть выше живота, он на мгновение замирает. Не из страха — из благоговейного, тихого восхищения. — Мой… — шепчет он, не отрывая взгляда от её округлости. Потом поднимает глаза на неё. — Наш. Тон у него такой, что у Майи перехватывает дыхание сильнее, чем от любого поцелуя. Она кладёт его руку на живот сама — так, будто вплетает его в эту часть своей жизни. И в ту же секунду малыш толкается мягко, будто отвечает ему. Джош выдыхает — низко, срываясь, будто это попало ему прямо в сердце. — Ещё немного, и я вообще забуду, как дышать, — признаётся он почти хрипло. Она улыбается и притягивает его ближе, целуя его так, как будто мир сгорел бы, если бы они отдалились на полшага. Он отвечает страстно, но следит за каждым её движением — насколько сильно она давит, как наклоняется, не напрягается ли спина. Его руки работают как поддержка, как опора, как память о каждом её слабом месте. Когда он смещается с поцелуями ниже — к ключицам, к линии плеча, к тому месту, где кожа особенно чувствительна, — у неё срывается тихий стон. Он поднимает голову: — Тише… а то я точно забуду, что должен быть осторожным. Но в голосе ни грамма упрёка — только желание, тёплое и обволакивающее. Она обнимает его за шею, притягивает ближе: — Не бойся меня, Джош. — Я не боюсь. — Он касается её лба своим. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Только хорошо. Он поднимает её чуть выше, так, чтобы её живот не давил и не мешал, устраивая её на себе так, словно он делал это сотни раз — мягко, уверенно, с безупречной внимательностью. Его ладони крепко держат её за бёдра, но не сжимают — направляют, поддерживают. И когда их дыхания снова смешиваются, когда она тихо прикусывает его нижнюю губу, а он глухо рычит от удовольствия, становится ясно: они двигаются навстречу друг другу медленно, но уже без тени сомнений. Её тело знает его. Его руки помнят каждую её реакцию. Он целует её так, будто пытается запомнить каждый миллиметр её дыхания. Майя тает, растворяется, и сама тянет его ближе, её пальцы в его волосах — нетерпеливые, горящие. Джош тихо рычит  — низко, почти нечаянно. И от этого звука у неё подкашиваются ноги. Он осторожно смещает её так, чтобы живот не напрягался, чтобы она сидела удобно, а он мог держать её крепче. Ладони поддерживают её бёдра, но с таким уважением к её телу, что это само по себе сводит её с ума. — Ты сводишь меня с ума… — его голос хрипнет, и он прячет лицо у её шеи. — ежеминутно, Майя. Он проводит губами по её коже — не торопясь, будто смакуя каждый миг, и у неё дыхание сбивается так резко, что она хватается за его плечи, чтобы не потерять ощущение реальности. — Джош… — выдыхает она, и голос у неё дрожит, но не от страха — от желания, которое уже невозможно спрятать. Он поднимает голову, смотрит на неё — взгляд такой тёмный, что ей становится жарко от одного его дыхания. — Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчет он. — Я сделаю всё. Он прижимает её к себе, и она ощущает его полностью — тёплого, сильного, желающего, но сдерживающегося только ради неё. Она шепчет, уткнувшись лбом в его: — Хочу… тебя. Сейчас. И это слово ломает остатки его самообладания. Он снова целует её — уже не мягко, а жадно, глубоко, так, что у неё голова кружится. Его руки скользят по её телу с такой внимательностью, что в каждой ласке чувствуется не только желание, но и любовь — сильная, беспощадная, ихняя. Он касается её так, будто знает каждую её реакцию заранее: где она затаит дыхание, где выгнется, где тихо застонет, уткнувшись ему в шею. Эти звуки сводят его с ума. Настолько, что он едва удерживается, чтобы не забыть обо всём. Он проводит губами по краю её плеча, а потом поднимает взгляд: — Если что-то будет неудобно — ты сразу скажешь мне. Я не хочу ни малейшего давления, слышишь? Ни для тебя, ни для малыша. Она кивает, прижимается к нему ближе, тихо стонет что то похожее на «мгм» и хрипло выдает: — Просто не останавливайся. Этого хватает, чтобы его дыхание сорвалось. Он снова прижимает её к себе — крепко, горячо, осторожно. Их движения становятся медленнее, но глубже; жар идет от каждого их соприкосновения, от её пальцев на его ключице, от его ладоней, поддерживающих её так, словно она — самая нежная, драгоценная вещь на земле. И в какой-то момент между их дыханиями не остаётся ни пространства, ни мыслей — только ощущения. Тёплая, нарастающая волна, накрывающая обоих так, будто их дыхания сплелись в одно. Он держит её за талию — крепко, надёжно, не давая ей потерять опору. Она прячется лицом у него в шее, пальцами цепляется за его плечи, дрожа вся, без остатка. Их движения становятся короче, тише, глубже, словно весь мир сузился до этих нескольких сантиметров между ними. — Майя… — его голос ломается, становится низким, будто срывающимся. Он прижимает её ближе — так нежно, так бережно, что жар внутри них становится почти невыносимым. Она задыхается на выдохе, её тело мягко, плавно откликается ему — и в этот момент всё сливается: дрожь, стоны, их общая волна, которая поднимается и рушится, оставляя после себя тёплое, сияющее послевкусие. Она остаётся на нём — не отходя ни на миллиметр. Её лоб касается его, их дыхания смешаны, будто они всё ещё удерживают друг друга в одном длинном, затяжном вдохе. Он обнимает её обеими руками, ладонями проводит по её спине — медленно, словно успокаивая и себя, и её. — Ты в порядке? — шепчет он. Голос тихий, хриплый, ласковый. Она кивает, оставаясь на нём, не поднимаясь, будто ей нужно ещё немного его тепла, его близости. — Очень… — она едва дышит. — Я… Она выдыхает, прижимаясь к его груди. — Я впорядке. Он целует её в висок. — Я старался не давить, — честно признаётся он. — Ты такая… хрупкая сейчас. И такая сильная одновременно. Иногда я думаю, что даже не представляю, как тебе там, внутри, со всем этим. Её пальцы проходят по его щеке, по линии подбородка. — Мне легче, когда ты рядом, — тихо отвечает она. — Когда ты вот так держишь меня… всегда легче. Он улыбается — мягко, устало, счастливо. Его руки ложатся ей на спину так естественно, как будто они созданы для этого. — Останься так ещё немного, — просит он, едва слышно. — Просто побудь тут. Я… хочу чувствовать, что ты здесь. Она кладёт ладонь на свой живот, а сверху — его ладонь. И малыш, как будто почувствовав их единство, тихо толкается. Они оба замирают. Джош выдыхает — глубоко, почти благоговейно. — Вот… — шепчет он. — Вот почему я люблю эти моменты. Она смотрит на него так, будто сердце сейчас расплавится.  — Мы втроём. Оно улыбается, чуть хмуриться. — Мы всегда будем втроём, Майя. Он обнимает её сильнее, но всё так же осторожно — как будто держит целый мир. — Обещай, — просит она. — Обещаю, — шепчет он. Вечер гаснет за окнами. А они держатся друг за друга, будто никогда не было ночи теплее. Они ещё долго лежали так, прижимаясь друг к другу, пока дыхание не стало ровнее. В какой-то момент Майя тихо сдвинулась, всё ещё держась за его шею, и шепнула: — Пойдём в душ? Я хочу смыть… всё, что накопилось за день. Он только кивнул, поцеловав её в плечо. Джош поднялся первее, опережая ее. Протянул руку, помогая ей встать. Сейчас он был почти чересчур внимателен: поддерживал её локоть, следил, чтобы ей было удобно, смотрел на неё так, будто мог заметить любую тень дискомфорта ещё до того, как она почувствует её сама. В ванной было полутемно, включён только мягкий свет над зеркалом. Он настроил воду — тёплую, не горячую — и проверил ладонью, прежде чем позвать её ближе. Когда Майя вошла под струи, она тихо выдохнула, словно с плеч упало то, что она носила не один день. Джош встал за ней, подставив руки, чтобы вода стекала по их переплетённым пальцам. Он медленно проводил ладонью по её спине — не с желанием, а с той особой, домашней нежностью, что приходит после близости, когда огонь уже погас, но тепло остаётся в каждом движении. — Ты уверена, что не устала? — спросил он, тихо, прямо над её ухом. — Я устала… но приятно, — улыбнулась она, чувствуя, как он осторожно смывает капли с её плеч. — И мне хорошо. Он опустил голову к её шее, коснувшись её влажной кожи лёгким, почти невесомым поцелуем. — Тогда просто стой. Я всё сделаю. Он и правда всё делал сам: мыл её спину аккуратно, будто боялся нарушить баланс. Проводил пальцами по её волосам. Поддерживал, когда она наклонялась.  И всё это время Майя ощущала себя защищённой — до глубины костей. Когда вода перестала шуметь, он аккуратно укутал её полотенцем, вытерся сам, потом наклонился, поцеловал её в лоб: — Пойдём. Тебе нужен чай. Они вышли в тёплый полумрак спальни. На кухне он включил ночник, чтобы не раздражать глаза, поставил воду и достал чай с мелиссой — тот самый, который она пила последние недели. Майя сидела за столом в его огромной футболке, в которую почти утонула, и смотрела на него так, как можно смотреть только на мужчину, который знает твои слабости и держит их бережно. Он поставил перед ней кружку, сел рядом, коснулся её колена. — Ты замолчала, — мягко сказал он. — Что то не так? Она покачала головой. — Просто… бывает такое ощущение, будто мы в своём мире. И всё правильно. Джош усмехнулся, тёпло, тихо. — Майя… мы и есть в своём мире. Он взял её руку и положил её себе на грудь — прямо над сердцем. — Ты. Я. И наш сын. Это весь мой мир. Она улыбнулась — устало, нежно, глубоко. — Тогда… давай просто допьём чай и пойдём спать. Я хочу заснуть рядом с тобой. Он слегка наклонился, коснулся её лба губами. — Без проблем любимая.. Они сидели так ещё пару минут, греясь кружками, греясь друг о друга. Потом он поднялся, помог ей встать, обнял её за талию. Они шли в спальню медленно, словно боялись вспугнуть ту тёплую тишину, что родилась между ними после душа. Джош шёл сзади, обнимая её обеими руками, чуть наклоняя голову к её шее. Он не торопился: касался носом её влажных волос, оставлял короткие поцелуи на плечах, дышал ровно и глубоко — так, как дышат мужчины, у которых в руках самое дорогое. Когда они пересекли порог спальни, мягкий свет лампы выхватил из полумрака большое зеркало напротив кровати. И Джош вдруг остановился. Майя почувствовала, как он чуть напрягся, но не от тревоги — от какого-то тихого, сильного решения. Он развернул её к зеркалу, не нарушая объятий. Его руки осторожно легли на её расплывшийся под футболкой живот, а подбородок опустился ей на плечо. — Смотри, — прошептал он. Она встретилась взглядом с отражением — и сначала увидела привычное: округлившийся живот, бёдра, которые она себе не прощала, мягкость тела, которую раньше считала недостатком. Но потом увидела его. Джош не смотрел на себя. Он смотрел на неё. Так, будто видит чудо, которое даже объяснить не способен. Его ладони медленно скользнули по её бокам, остановились на тех самых растяжках, которые она днем прятала под одеждой. — Знаешь, что я вижу? — тихо спросил он, не отводя взгляда от их отражения. — Что? — её голос дрогнул. — Силу. И красоту. И девушки, которая меня с ума сводит. Она покраснела. Смешно, по-детски. Но в глазах вспыхнул такой живой свет, что даже отражение стало теплее. Джош чуть повернул её голову к себе и коснулся губами её виска. — Эти бёдра… — он говорил медленно, словно подбирал слова не умом, а сердцем. — Они несут нашего ребёнка. Они — часть тебя. Они красивы. Они настоящие. Не бойся на них смотреть. И правда — сейчас она видела себя иначе. Не толстой. Не «искажённой беременностью». А мягкой, женственной, любимой. Будто она впервые смотрела на себя его глазами — глазами мужчины, который знал каждую её черту и называл всё это «моё». — Джош… — прошептала она, чувствуя, как ком поднимается к горлу. — Я рядом, — он крепче прижал её к себе. — И буду рядом. Всегда. Её губы дрогнули в слабой, почти трепетной улыбке. Глаза блестели любовью, счастьем… и чем-то, что было глубже, сильнее, чем можно назвать. Он ещё пару секунд смотрел на них двоих в зеркале — как будто хотел сохранить этот кадр навсегда. А потом медленно, бережно, повёл её к кровати, не размыкая объятий. Майя лежит, прижимаясь к нему щекой, её ладонь на его груди поднимается и опускается в такт его дыханию. Он не двигается — будто боится нарушить идеальный момент. Только большим пальцем медленно гладит её по плечу, едва касаясь, как будто проверяет: она здесь? правда здесь? Она шевелится, устраиваясь удобнее, и он сразу подтягивает одеяло выше — автоматически, заботливо, как будто делает это сто лет. — Ты не спишь, — тихо произносит она, даже не поднимая головы. — А должен? Он улыбается — нежно, уставшее, тепло. Его грудь под её ладонью вибрирует от тихого смеха. — Если я усну, — шепчет он, — я перестану смотреть на тебя. — А это сейчас физически невозможно. Майя тихо фыркает. — Хочешь сказать, я выгляжу так прекрасно? Он накрывает её пальцы своей ладонью. Сжимает. Не сильно, просто чтобы она почувствовала, что он рядом полностью. — Хочу сказать, — отвечает медленно, будто выбирая каждое слово, — что я никогда тебя такой не видел. Он наклоняется и касается губами её лба. Очень медленно. — Спокойной. Счастливой. И… моей. Слово «моей» ложится на её кожу, как горячий поцелуй. Она молчит — не потому что нечего сказать, а потому что горло сжимает что-то огромное, тёплое, очень личное. Джош замечает. Конечно замечает. Он всегда замечал. — Эй, — он чуть поворачивается, поднимая её подбородок, заставляя посмотреть на него. — Что происходит в твоей голове? Она задерживает взгляд на его глазах дольше, чем собиралась. Потом выдыхает — тихо, будто с облегчением, будто признание давно просилось наружу. — Просто… — она ведёт пальцем по его ключице, — ты такой хороший… настоящий. Он усмехается, но мягко, без самодовольства. — А ты думала, я притворяюсь? Она пожимает плечами: — Иногда мне кажется, что я не заслужила вот… Она проводит ладонью по его груди, чуть вниз — по линии пресса, по его коже, по спокойной силе. — Всего этого. Тебя. Джош замирает. На секунду. Его лицо становится серьёзнее — не мрачным, а глубоким. — Майя, — голос у него низкий, почти хриплый, — пожалуйста… Он кладёт ладонь на её щёку, заставляя её удержать его взгляд. — Не смей так думать. Не после всего того что мы прошли. Никогда. Она пытается улыбнуться — чуть, неуверенно. Он это видит.  Поднимается на локте, наклоняется к ней и касается губами её виска, потом щеки, уголка губ… Лёгкими, нежными поцелуями, как будто собирает её сомнения один за другим. — Ты — моя семья, — говорит он так, будто это абсолютная истина. — Мой человечек. Он касается её живота, накрывает его ладонью, и его голос меняется — становится мягче, теплее. — Мама моего сына. Она сглатывает, и в глазах появляется тот самый блеск — когда она любит так сильно, что почти страшно. — Джош… Он снова целует её. Медленно. Совсем не как прежде — не с голодом, не с огнём. А с той тишиной, в которой живёт настоящая любовь. — Девочка моя, засыпай, — шепчет он. — Я буду рядом. Всю ночь. И каждое утро после неё. Она укладывается обратно на его грудь. Закрывает глаза. Его пальцы медленно перебирают её волосы — ровно в том ритме, от которого она всегда успокаивалась. И перед тем как окончательно провалиться в сон, она слышит, как он тихо-тихо говорит ей в волосы: — Я никогда тебя не отпущу.